Вдруг уйдет?
– Никаких моралей я тебе читать не собиралась, Чернов! Но такого… Такого ответа точно не ожидала! – в тоне уже не только боль слышалась, но и разочарование.
Из-за него меня внутренне передернуло, аж потом покрылся, но виду, ясное дело, не подал.
– А что ты ждала? Чтобы я себе хребет сломал, падая тебе в ноги?! – гаркнул с надрывом. – Так такого не будет. Никогда. Я, блядь, мужик. Либо принимай как есть и не еби мозги, либо расходимся, к чертовой матери, – протолкнул на характере.
И застыл.
Не только дыхание сперло.
Сердце загнало в силки. И как бы агрессивно оно ни билось, своей мощностью эти узы порвать не могло.
Милка молчала, продавливая в ответку стеклянным взглядом.
Я сделал вдох. Поднявшуюся с этим процессом дрожь, прочищая глотку, прожал глухим хрипом.
– Один момент учти, – отсеял с угрозой. За грудиной кинуло то ли жаром, то ли стальными шипами. Так яростно, что показалось, плоть изнутри вздулась волдырями. – Поставим точку – все. Хода назад не будет. Я туда, откуда меня вышвырнули, не возвращаюсь.
Не та натура. Сдохну, но не приползу. Ясно?
У нее… Блядь… Глаза, щеки, губы, шея – все горело. Видел. И сам ощущал этот адский жар. Но ничего определенного она не выдала.
Я чувствовал себя как говно. Наделенное стыдом, виной и гребаным страхом, но, сука, говно.
А ей будто тупо осточертело скандалить.
– Ясно, – все, что выжала конкретно по нашим вопросам. И вернулась к маниакальной заботе о сыне: – Дашь мне Севу? Его кормить пора.
С такой уже ни хуя не стрясешь.
Это я знал по опыту.
Да и самого заебало тащить все эти предъявы.
Я ей, сука, кто?..
Отдал Севу молча. Как ни топил тревогу, но с ним будто шмат сердца оторвал.
Не глядя на СВОЮ. Мать вашу, даже не дыша.
Пальцы дрожали. Со стороны незаметно, но внутри что-то сломалось.
Милка больше ни слова не сказала. Я – тем более. Вот если бы она зацепила… Смог бы себя пересилить. Но ей на хер не нужно было. Не задерживала. Развернулся и так же, как и вчера, беспрепятственно покинул квартиру.
Во дворе стояли жара и шум.
Но меня, сука, накрыло еще более душными воспоминаниями.
О тех днях, когда казалось, что все на мази. Что мы, блядь, полноценная семья. Что СВОЯ меня – до гари.
«Пусть и без любви…»
Ну да, получалось, с ее стороны ничего и нет.
Признать после всего, что не похуй – дать слабину. Не признавать – спиздеть.
Жгло нутро, аж выедало глаза.
Что решит теперь?
Нет, я, мать вашу, знал, что все переживу.
Но, блядь…"
"Легким этот путь не был.
