Сердце из тьмы и тумана

Теплой, пахнущей, кажется, кофе и апельсином. А может, мне просто чудился этот запах, потому что я обожала апельсины и поглощала их мешками с тех пор, как приехала в школу и дорвалась до фруктов. На севере их было мало.

– Прости, что отрезала тебе волосы. Иногда ты очень жестоко поступаешь с людьми вокруг. Но когда ты становишься таким, как вчера, я жалею, что мне не хватает выдержки дождаться, пока ты начнешь доверять или… не знаю, перестанешь со мной играть?

У него красивые глаза. Темные, пугающие, по ним совершенно невозможно понять истинные чувства.

– Зачем? – усмехнулся Даркхолд. – Ты для этого существуешь.

Мне казалось, об этом закутке мало кто знает: с точки зрения архитектурных решений наличие крошечной боковой лестницы, ведущей в тупик, довольно неочевидно. Правда, было некоторое подозрение – после подземелья с костями, – что и здесь может находиться какой-нибудь тайный ход, скрывающий очередную темную тайну школы. Но я просто сидела на лестнице, в тишине и покое, надеясь, что никто меня не найдет.

Увы. Я услышала шаги слишком поздно, чтобы спрятаться или хотя бы сделать вид, что просто заблудилась.

– Вообще-то это мое место. Ты что, задалась целью лишить меня уединения?

Я быстро вытерла глаза и посмотрела на Одри. Она стояла, сложив руки на груди и поджав губы, но выглядела не такой уж рассерженной. Скорее заинтересованной.

– Что ты здесь делаешь?

Я пожала плечами, но гнусавый голос меня выдал.

– А, рыдаешь. Понятно. Заработала штрафных баллов? Провалила практику? Даже не знаю, какие еще беды могут подстерегать такую тихую и незаметную девушку, как ты.

Да она издевалась! Даже Одри, человек, с которым никто (кроме директора) не общается, смеется надо мной!

– Не заметила здесь табличку «Собственность Одри», прости. Поищу себе другое место, можешь располагаться.

Она явно не ожидала, что я пойду в атаку, и перестала улыбаться.

– Ладно, не злись. Меня послал директор. Ты пропустила обед и, кажется, собираешься пропустить ужин. Что случилось?

– Даркхолд ван дер Грим – невыносимый избалованный придурок, для которого люди – игрушки! Для него существуют только его важные желания и никому не интересные чужие! Если бы его именем назвали болезнь, то это было бы раздутое чувство собственного величия!

Хмыкнув, Одри села на ступеньки.

– Забавно. Бабы Дарка меняются, а их риторика одна и та же.

– Что ты ко мне пристала? – вздохнула я. – Передай магистру, что я в порядке и не голодна, спасибо за заботу.