Сердце лета

Мама подгоняла бабушку Надю, дедушкин брат, дядя Боря, на повышенных тонах общался с водителем «газели», привезшим гроб с бабулей.

– Пусть Даня пока спит, вдруг снова ехать придется, – шепнула я Вове в ответ и вышла из машины.

– О, котя, доехали? Где мое солнышко? – Мама заглянула через мое плечо в поисках Дани. – Вовка, привет!

– Здрасьте, Олеся Викторовна! – кивнул Вова, потом обратился ко мне: – Куда Даника девать?

– У нас сейчас отпевание, может, пока отвезете его к Ане? Она ведь здесь? – предложила мама.

– Да, приехала вчера вечером. Хорошо, тогда, Вов, отвези Даню, пожалуйста, скажи Ане, что все самое нужное в большом красном пакете.

– Хорошо, Гайка. Тогда мы поехали. Увидимся… вечером.

Вова сочувственно оглядел нас с мамой, обнял меня и сел обратно в машину. Странное чувство охватило грудь – сколько бы мне ни было лет, для друзей детства я так и останусь Гайкой. И это подарило такое тепло вперемешку с ностальгией, что слезы на глаза навернулись.

Минивэн скрылся за лесом, а суматоха осталась.

Все друг на друга кричали, опаздывая в церковь, и я уже мечтала, чтобы печальная церемония скорее завершилась. Я очень, очень любила прабабушку, но все это родственное шоу выносила с трудом. До церкви мы с мамой и Леней доехали на Фединой машине. Федя, как всегда, был лучиком света в этом бедламе. Он всю дорогу расспрашивал о Дане, работе и учебе, ни разу не затронув тему личной жизни. Одна из причин, по которой мне совершенно не хотелось присутствовать на слете родственников, – их любимые некорректные вопросы в лоб. Шептания, предположения – наверняка я уже прослыла у них юной лохушкой.

В церкви было душно, клубился кадильный дым, сильно и, как мне казалось, тяжело пахло ладаном. Стены были расписаны образами святых в полный рост, и я чувствовала себя некомфортно, будто меня осуждала целая толпа людей. Отпевание совершили быстро, после бабы Люси в очереди было еще двое покойников, и нас буквально выдворили из церкви. Мы проводили бабулю в последний путь на кладбище, положив ее покоиться рядом с дедушкой.

Горе мое было не острым, не уничтожающим, скорее нежной скорбью.

Приняв соболезнования от многочисленной родни, мы двинулись в дом на правой стороне, где вовсю велась подготовка к поминкам. Надеюсь, когда умру я, никто не будет заморачиваться и слушать глупые фразы вроде: «Людмила покинула нас так неожиданно». Конечно, смерть человека в девяносто лет – нонсенс. Слышала бы их баба Люся, надавала бы по ушам.