Сердце Проклятого

Разве этого достаточно, чтобы заставить римлян уйти?

— Мы готовы умереть за тебя, Иешуа, — выдавил из себя Кифа.

Он был растерян и не понимал, как себя вести. Для Шимона — сильного и решительного человека, умеющего владеть кинжалом и мечом куда лучше, чем словами, происходящее этой ночью было странно. До того он веровал в миссию Иешуа безоглядно, не зная сомнений, как и надлежит настоящему ученику. Сейчас же…

— Только прикажи, — продолжил он, — и мы станем рядом с тобой против римских легионов! Пусть нас мало…

— Да, — перебил его Иешуа и положил руку на плечо Кифы, ободряя его, — пусть нас мало, но нам поможет Бог!

— Прикажи мне все, что угодно, равви, — сказал Шимон, и глаза его наполнились слезами.

Он плакал! Несгибаемый Кифа, бывший сикарий, отправивший в небытие не один десяток людей, плакал, как обиженный мальчишка. — Прикажи мне убить для тебя, умереть, вынести пытки, но не заставляй меня быть предателем в глазах людей! Разве кто-то поверит, что я — твой верный ученик — предал тебя? Разве кто-то поверит, что тот, кого ты назвал камнем, отдаст тебя врагам?

Он уткнулся бородой в колени Иешуа, и спина его затряслась от рыданий.

— Пусть он! — Шимон ткнул пальцем в мою сторону. — Пусть он сделает это! Он даже не галилеянин! Он чужой нам!

— Шимон… — попросил Иешуа. — Не говори так. Это неправильно.

— Пусть докажет, что он любит тебя, равви! — выкрикнул Кифа ломающимся голосом. — Путь он докажет свою любовь жертвой! Я делал это много раз, теперь его очередь! Скажи, Иегуда, — он повернул ко мне заплаканное лицо, и я провалился взглядом в огромные, как открытые колодцы, зрачки, — ты готов доказать делом, что любишь равви так же, как мы? Не все ж тебе таскать денежный ящик! Ты пришел последним, так стань первым и в наших глазах! Сделай то, что нужно равви! Прими на себя грех!

Мириам вскрикнула, но я движением руки заставил ее замолчать.

На миг стало тихо. Только наше дыхание, птичьи трели и треск горящего хвороста. Пламя качнулось и вслед за этим зашелестели листья олив, потревоженные ночным ветерком.

Было холодно. Так холодно, что я с трудом пошевелил губами. Или, может быть, теперь, по прошествии стольких лет, мне кажется, что это апрельская ледяная ночь сковала мою речь, а на самом деле…

В моей жизни не было слов, которые дались бы мне труднее.

После этой минуты в моей жизни не было дня, когда бы я не сомневался в правильности сделанного мною выбора.

Но тогда я не мог поступить иначе, хоть, и не уверен, что повторил бы сделанное снова.