Но самым здоровским было то, что в субботу из школы меня забирал папа. Конечно, если у него у в этот день не было ночного дежурства. Вот с ним я могла разговаривать обо всем: о том, что Анжелка опять щипалась в школе и о том, что я ненавижу математику, о гжельской росписи и собаке, которую мы обязательно заведем, о том, что в отпуск можно будет съездить в Москву и сходить уже наконец-то в Третьяковскую галерею.
Мне исполнилось двенадцать и папа, улыбаясь, сообщил:
-- Я отнес документы в суд, солнышко. С тобой будут разговаривать женщины из опеки.
Если ты будешь настойчива, то скоро я заберу тебя насовсем.
Это был один из самых ярких и светлых моментов в моем детстве. Я была счастлива и предвкушала, как буду обустраиваться в новом доме: папа пообещал, что скоро переедем в двушку. Более запоминающимся был только четверг следующей недели, когда мама приехала в школу не за Анжелкой, а за мной и сообщила:
-- К сожалению, Оля, твой отец погиб.
До сих пор последующие дни сливаются у меня в памяти в какую-то тусклую мешанину из незнакомых лиц и чужих людей.
На кладбище меня не пустили. Еще долгие годы после я все жила с надеждой, что это какая-то ошибка. Если бы не художественная школа, мне кажется, я сошла бы с ума…
Глава 2
Нельзя сказать, что Родион Олегович сильно обижал меня. Скорее, он любил подчеркивать, что я не ровня его единственной дочке. Со временем это приняло несколько нелепые формы. Анжела посещала бальные танцы и уроки этикета, к ней ходили репетиторы почти по всем предметам.
В то же время мне дополнительные знания были не положены. Мама, и до того баловавшая любимицу, а сейчас научившаяся получать кайф от массажных салонов и брендовых шмоток, с отчимом никогда не спорила.
В доме часто бывали гости, и первое время нас вдвоем выводили наряженных, как кукол. После смерти папы, мотивируя это тем, что «…у девочки траур и сейчас ей неприятно чужое внимание…», Анжелку перед приемом готовили одну. В двенадцать лет парикмахер и визажист стали приходить не только к маме, но и готовить к приемам и визитам наследную принцессу.
Про меня в это время деликатно забывали. Впрочем, я этому, пожалуй, только радовалась. С сестрой мы ладили все хуже и хуже. Меня раздражало то, что она очень любила пакостить по мелочам и сваливать вину на меня.
Художка по-прежнему оставалась моей отдушиной. А еще у нас ввели факультатив прикладных искусств, и я частенько оставалась в городе до позднего вечера.
