Севастопольский блиц

В воздухе над головами испытуемых начинают кружить ало-золотые искры, которые постепенно складываются в два геометрических узора, изображающие, очевидно, исследуемые Y-хромосомы. Императрица Евгения от волнения грызет пальцы, а я уже вижу, что эти два узора грубо не равны друг другу…

И вот когда кружившие до того искры все встали на место, Лилия открывает глаза и низким голосом провозглашает:

– Результат экспресс-теста готов!

Устанавливается звенящая тишина. Кажется, даже воздух вибрирует от напряжения…

А Лилия, медленно обведя взглядом всех собравшихся, произносит бесстрастным голосом, в котором слышится лишь торжество истины:

– Испытанные смертные не являются друг другу родственниками по мужской линии! – Она воздевает руки к искристым фигурам.

 – Вот, можете убедиться сами. Ничего общего в структуре наследственного материала.

По лицу ее текут капли пота, видимо проводить такую экспресс-диагностику тяжело даже для богини. Наполеон Бонапарт Первый и настоящий отходит на пару шагов и придирчивым взглядом сравнивает обе композиции.

Его «племянничек», оказавшийся мнимым, тоже вглядывается в них, часто моргая и покрываясь смертельной бедностью; губы его едва заметно подрагивают, а руки судорожно цепляются ворот, словно ему не хватает воздуха. Супруга его стоит неподвижно, словно скорбное изваяние.

– Благодарю вас, госпожа Лилия, – говорит Буонапарте, – вы помогли решить серьезный семейный вопрос. Я добрый католик, но, если вы пожелаете, я воздвигну в Париже храм в вашу честь…

– Не надо храма, господин Бонапарт, – слабым голосом ответила Лилия, – постройте больницу для детей малоимущих слоев своего населения, положите ей хорошее содержание, чтобы в ней работали самые лучшие врачи, и я буду ей покровительствовать в своей врачебной ипостаси.

Даже дядюшка не будет против такого храма в мою честь.

Тем временем невидимые слуги бочком-бочком, потихоньку, бережно и ненавязчиво, выставили из помещения уже неимператорскую чету, которую неизвестно как теперь следует называть. Кончилось их время – на пятнадцать лет раньше, чем в нашем мире.

Были они никем, никем и останутся.

Впрочем, не успели мы с Боней переглянуться, как в коридоре раздалось два громких хлопка. Выскакиваем мы в дверь, а там картина маслом. В окружении остолбеневших остроухих стоят: прижимающийся к стене, словно желая влипнуть в нее, обалдевший Шарль Проходимец и напротив, пошатываясь, с воздетыми руками, его растерянная супруга Евгения Монтихо, с ног до головы обсыпанные блестками конфетти.