Севастопольский блиц

Я – карающий бич в деснице Господней, и если для кое-кого мои удары направлены на вразумление, то иных прочих я бью насмерть, чтобы не было их больше никогда. Господь наш слишком добр, и для избавления от всякой дряни нуждается в таких помощниках как я. Не совершайте больше таких ошибок, а то мы с Отцом всерьез усомнимся в ваших умственных способностях. Я-то ничего, человек привычный, по земле хожу; а Отец наш Небесный, он же Создатель, может очень сильно осерчать…

В этот момент где-то вдалеке прозвучал чуть слышный раскат грома.

– Слышали? – вздохнул портрет Серегина. – Поздравляю, вы привлекли к себе Его внимание тем, что заставили подтвердить мои полномочия.

Старший сын императора Николая Павловича никогда не был трусом и даже под пулями и бомбами террористов вел себя с хладнокровием, граничащим с безразличием к жизни, но сейчас ему стало откровенно не по себе…

Во-первых – этот Серегин. Хоть это и не было сказано впрямую, но умственные способности Александра Николаевича он оценивал чрезвычайно низко.

Настолько низко, что намекнул, что тот не сможет полноценно править без помощи такого хорошего советчика, как Великая княгиня Елена Павловна. При этом держал он себя с императором как равный с равным, а то и повыше. Да это и неудивительно: ведь не ему, Александру Николаевичу, поручено выручать Артанского князя Серегина из трудного положения, а совсем наоборот.

Во-вторых – всю его жизнь, с первых проблесков сознания и по сей день, император воспринимал Господа как некоторую абстрактную сущность, отделенную от мира простых смертных непроницаемой стеной.

Христос – он когда был; а сейчас вместо пророков – кликуши-юродивые, а вместо суровых апостолов – митрополиты и архиереи, жирные, как каплуны, откормленные к празднику. А тут, в строгом соответствии со словами Христа, который сказал, что «не мир он принес, но меч», перед ним (ну почти, совсем немного осталось) стоит человек, который утверждает, что является тем самым мечом Господа – прямым, суровым, бритвенно-острым и беспощадным. И Всевышний громом с ясного неба подтверждает эти слова, требуя почтения к его личности и повиновения его словам. Господь, конечно, всеблаг, но история со Всемирным потопом и расправа над Содомом и Гоморрой заставляют задуматься о возможных пределах его доброты.

В-третьих – этот дурацкий со всех сторон вопрос об оживлении мертвых.