Севастопольский блиц

Ну ведь нельзя же подделать дагерротипии, не правда ли? Карточек было много, и в первую очередь я отделила те, на которых был сам князь Васильчиков в компании этого Серегина и его приближенных. Стараясь пока не заострять внимание на том, как странно выглядят эти люди, я рассматривала Артанского князя… И ко мне приходило убеждение, что этому человеку стоит доверять. Наитие? Возможно. Оно всегда было развито во мне. И вот теперь оно подсказывало, что тот, кто изображен на карточке, действительно послан нам свыше… Примерно это я и сказала Александру Николаевичу, когда он вопросительно глянул на меня.

Однако граф Орлов был настроен скептически. Тем не менее он заявил, что следует вступить в переговоры с этим Артанским князем, и как можно быстрее. Он-то и высказал мысль, что тот, очевидно, ожидает, что мы свяжемся с ним немедленно, и следовательно, среди присланных предметов должен находиться и тот, который позволит нам это сделать. И, скорее всего, это одна из дагерротипий – та, на которой изображен господин Серегин… Кажется, Алексей Федорович немного ерничал, когда говорил эти слова, но все же мы на полном серьезе втроем принялись искать этот самый «амулет», то есть средство связи с Артанским князем.

Честно говоря, если бы в тот момент посмотреть на наши манипуляции со стороны, это выглядело бы несколько нелепо. Три могущественные персоны ищут какой-то «амулет»…

Однако наши действия оказались не напрасны. Искомую вещь обнаружил граф Орлов… А вот как заставить ее «заработать», сообразила именно я.

Как мне это удалось? Трудно объяснить. Наверное, опять же наитие подсказало… И то, что произошло далее, было чудом из чудес. Дагерротипия ожила. Артанский князь, изображенный на ней, заговорил… И первые его слова были обращены как раз ко мне. Он просто ошарашил меня ими – до такой степени, что я едва смогла ответить ему, не допуская паузы. Он сделал compliment моему уму, и тут же в какой-то особенной полушутливой манере добавил, что в качестве приза за сообразительность готов сделать меня вновь молодой. Странная у него вообще была эта манера, у этого удивительного князя неведомой страны. Говорил он и вправду будто бы шуткою, но при этом оставалось твердое убеждение, что шутить – в том смысле, в каком мы обычно это понимаем – этот человек не любит и не умеет. О, как же он растревожил мою душу своими словами! Наверное, он и сам об этом не догадывался.