Шаг во тьму

Правой рукой он упирался в подлокотник, и кресло предательски скрипело, а вот для Старика мои четыре с половиной пуда ничего не значили. Он поднял меня еще выше, толкнул, и я повалился в кресло.

Здесь, в двадцати метрах от дьяволицы, ее нажим я отбивал без труда. Да и четырех крыс старик выпустил.

Старик разглядывал меня, но сейчас эти голубые глаза не буравили. Сейчас в них была тревога и еще что-то. Что-то совсем иное.

Я вдруг почувствовал, что щеки у меня запунцовели.

– Дурак… Вот ведь щенок сопливый, а… – Он не ругался, он жаловался.

Вздохнул и обреченно покачал головой: – Ох, дурак… Сиди, горе, я сейчас чаю принесу.

И он укатил на кухню.

А я сидел и слушал, как зашипел электрочайник, хлопнула дверца холодильника, скрипнула дверца шкафчика, звякнули ложечки о металлический поднос…

Ярость в дальней комнате стихала, стихала, стихала и вдруг совсем пропала.

Вдруг сменилась удивлением и… Да, клянусь, оно было там – чувство вины.

Ручная дьяволица чувствовала себя виноватой.

С пробитыми лобными долями она стала непосредственной, как ребенок.

Ее можно привести в ярость той зеленой дрянью, но, когда она приходит в себя, она едва ли что-то помнит. Она не затаивает злобу – она вообще никаких планов не строит. С пробитыми лобными долями не выйдет.

Она как инфантильный ребенок. Без всей той скорлупы, которой обрастает взрослый человек, не раз битый жизнью. Сейчас она подвластна лишь тому, что будят в ней чужие мысли и чувства, которые она подслушивает, и еще – голосу сердца. Тому, что в глубине ее души.

А по натуре она…

Я чувствовал ее тревогу. Ее касание было мягким и робким, как заискивающая улыбка. Она не помнила, что делала, но чувствовала, что могла что-то натворить. И ей было стыдно. Она боялась, что виновата. Она хотела узнать, не сделала ли она больно…

Я дал ей заглянуть в себя. В ту часть меня, где я прятал свое желание ободряюще улыбнуться ей и стискивал зубы, чтобы на глаза не навернулись слезы. Я не могу злиться на это существо, даже если пять минут назад она чуть не превратила меня в идиота, способного пялиться в одну точку и пускать слюни.

Да, когда-то она оборвала не один десяток жизней под винторогой мордой. Но, ей-богу, она сполна расплатилась за то.

Она медленно – лучше медленно, вдруг я в самый последний момент передумаю? – потянулась туда, куда я ее пускал. И я почувствовал ее радость, тут же сменившуюся смущением. Ей было приятно, что я не злюсь на нее. Но она боялась, что не заслуживает такого хорошего отношения.