Шаг во тьму

Будто знает что-то такое, чего ты не знаешь – и мало того, что не знаешь, так вообще никогда не поймешь…

– Если боишься, так и скажи!

– Я не боюсь, я опасаюсь, – сказал Виктор.

– Чего? Что мы ее вчетвером не завалим? Вчетвером – одну суку?

– Сука суке рознь, Храмовник.

– И что же в ней такого особенного?

– Ты знаешь, Храмовник, что в ней такого особенного… – пробормотал Виктор.

Злость, вот единственная соломинка, которая не даст мне утонуть в страхе. И я с радостью отдался ей.

– Может быть, это ты ее выследил? Ты к ее алтарю ходил?! Ты ее волку хребет сломал?!

– Мальчишки, – сказал Виктор.

– Ты говорил, их двое.

– Они никогда не приносят в жертву двоих сразу.

Никогда… Много ты знаешь, отсиживаясь в городе!

– Да нет, Храмовник, – сказал Виктор. – Таких вообще не бывает…

Очень мне хотелось возразить что-то, но что? В отличие от меня, Виктор ходит к Старику не только ради ручной дьяволицы. Он вместе со Стариком корпит над сучьими фолиантами. Может быть, сейчас он прав.

– И фонарь… – пробормотал Виктор.

 – Не нравится мне это… А! Вот и наши мишки косолапые на хромой махинке.

Я оглянулся. Под холмом, откуда мы пришли, медленно ползли два красноватых огонька.

От Виктора щелкнуло пластиком – раз, два, – и тихо зачмокала листва под его каблуками. Я бросил последний взгляд на фонарь и тоже пошел к машине.

Два красных огонька медленно ползли под холмом. Озарили задницу моего «козленка», подъехали почти в упор и остановились. В отраженном от «козленка» свете обрисовалась рубленая морда Гошева «лендровера».

Хлопнули дверцы, в мутном красноватом свечении появились два силуэта.

– Медведь-сибарит и мишка-оторва… – прокомментировал Виктор. – Ну разве не похож? Шатун, отощавший шатун и есть…

Он сразу прозвал Бориса Шатуном. Хотя в самом деле похож… Особенно сейчас, когда он и Гош ходили в красноватых отсветах подфарников. Неверный свет делал силуэты больше, чем они были на самом деле. А они и при дневном-то свете оба не маленькие.

Да и верно – похожи на медведей. Гош – на матерого из лета, плотного и тяжелого.

Борис – на огромного шатуна, выбравшегося из-под снега ранней весной – отощавший, злой и опасный. Высокий, даже выше Гоша и шире его в плечах, но какой-то плоский. Костяк медведя-великана, еще не обросший мясом и жиром. Длинные руки и ноги – огромные рычаги, с которых убрали все лишнее, оставив лишь кости да тугие веревки жил. Но даже такой, тощий и не раскачанный, Шатун был сильнее нас всех. И меня, и Виктора, и даже Гоша.