– Коньяку?
– Бутербродов, воды, ну, и сока какого-нибудь.
Вокруг шумела и переговаривалась нарядная, очень театральная толпа. У некоторых дам в руках были букеты. Обсуждали спектакль и хвалили артистов и постановку.
Озеров прислушивался.
Явился Федя. Непостижимым образом он принес сразу три тарелки с бутербродами и пирожными.
– Миндальное, – сообщил он. – В Большом театре самые вкусные миндальные пирожные на свете! А в Консерватории тархун. Нигде нет такого тархуна, как в Консерватории. Когда родители водили меня на симфоническую сказку «Петя и волк», я все никак не мог дождаться перерыва и выпивал сразу пять стаканов!.
. Я и здесь взял, может, ничего?
И он извлек из кармана штанищ крохотную бутылочку с зеленой жидкостью. Георгий протолкался к столику за колонной. Он принес еще немного бутербродов, воду в бутылках и два бокала, от которых резко и вкусно пахло."
"– Это вам, – объявил он. – По коньячку, с приездом. Сам бы выпил, да не могу, за рулем!
Они с удовольствием жевали бутерброды и разговаривали с Георгием, как со старым приятелем.
– Да какой из меня театрал, – говорил тот. – Пока жена была жива, таскала меня сюда, мне нравилось даже. У нас хороший театр, не какой-нибудь там отсталый! А потом… я уж и не ходил. Хотя Ляля, Ольга Михайловна Вершинина, соседка моя, она тут у них литературой заведует, контрамарки мне доставала. А вот режиссер… Он чего делает?
– Да, собственно, ничего не делает, – отвечал Максим. – Он сидит на стуле, мешает артистам играть и всех критикует.
– Да я серьезно спрашиваю!
– Так я серьезно и объясняю!
– Подождите, Максим Викторович, – вступил Федя, переполошившись, что Георгий все примет за чистую монету, – как ничего не делает? Режиссер весь спектакль делает! Как артисты стоят, куда идут, что говорят, это все режиссер придумывает.
– А разве в пьесе не сказано?
– Нет, автор пьесы – это совсем другое дело!.. Вот смотрите…
Они успели все съесть и выпить, а звонка все не давали. Должно быть, здесь приняты длинные антракты.
Втроем они вернулись в ложу, уселись и еще немного поговорили.
Зал постепенно заполнялся, ровный гул поднимался из партера и бельэтажа к балконам, тоже заполненным.
Звонка все не было.
Постепенно шум стих и установилась тревожная полутишина, зрители не понимали, что происходит.
Когда шум стал подниматься снова, в прорезь занавеса вышел директор. Максим даже не сразу его узнал – в свете рампы он казался изжелта-бледным и очень маленьким.
