– Ты играй, как на сцене, ты же играл уже!
Длинноволосый парень улыбнулся и покрутил головой:
– Мне так непривычно.
– Нужно попробовать привыкнуть, – сказал Озеров жестко. – У нас всего один день.
– А я думала, это такая пустяшная работа, – задумчиво произнесла Алина Лукина, игравшая Катю, дочку чиновника. – Чего особенного, взял и прочитал!..
– Да в том-то и дело, что это, во‑первых, сложная работа, – с некоторой досадой возразил Озеров, – а во‑вторых, совершенно другая, непривычная. И вы… тоже, – обратился он к Роману, внезапно позабыв, как его зовут.
– Не нужно так стараться, вы же не новости читаете!.. Фон Корен у вас говорит в точности как диктор, а он человек с эмоциями, я бы даже сказал, со страстями!.. Лаевского убить собирается, чтобы улучшить человеческую породу!..
– Я знаю, зачем он собирается убить Лаевского! – огрызнулся Роман.
– Хорошо, хоть сами знаете, – сказал столичный режиссер, – только нам никак не показываете. Мы не понимаем, кто такой ваш фон Корен.
– Лялечка, давай я тебе помогу, – предложила артистка Никифорова заведующей литературной частью, которая доставала из шкафа чашки.
Вид у заведующей был как с похмелья – глаза красные, губы сухие, и руки дрожали так, что чашки стукались о блюдца, все слышали. Она никакого участия в репетиции не принимала, сидела с краю и писала что-то длинное, как будто повесть. Этим писанием она была так увлечена, что не сразу понимала, когда к ней обращались.
Когда объявили перерыв, она собрала свою писанину и убрала на полку возле двери.
– У меня есть имбирь, – заявила Ляля и облизнула сухие губы. – Никто не возражает, если я его в чай добавлю?
– Это прекрасно! – сказал из угла Федя Величковский. Он всю репетицию просидел тихо как мышь, даже не шевелился, только блестел глазами. – И с лимоном!
– Я не буду с имбирем, – объявил Роман Земсков.
– Тогда… для вас… отдельно, – прошелестела Ляля.
Утром они с Ромкой столкнулись у лестницы. Он сбегал сверху, легкий, как перышко, а она тяжело, как больная, поднималась снизу.
Он налетел на нее так, что она покачнулась и уронила сумку. Он поддержал ее под локоть, поднял сумку и извинился.
Он сказал: «Прошу прощения, Ольга Михайловна!»
Вот как он сказал.
Ляля писала и думала, что он назвал ее Ольгой Михайловной, и нет и не могло быть в ее жизни ничего худшего, чем эта самая Ольга Михайловна!..
– Раз, два, три, четыре, – считала Никифорова. – Лялечка, чашек не хватает!
– Там, внизу, еще есть.
