Шерхан

— Знаю, — вскидываю на нее испуганно глаза, осознаю, что именно мне предстоит сообщить Яру эту новость. Меня понимают без слов.

— Мне сказать?

— Нет, я сама, — кусаю губы, смотрю на пеленку, под которой лежал неподвижный маленький комочек несостоявшегося счастья моего любимого человека. Я ощущала его боль, его опустошенность, потерю. Я понимала, что все летит к чертям, что прежнего Яра уже не будет, а нового я еще не знаю. Стискиваю зубы, чувствуя влажность на своих щеках, вкус крови во рту. Мне безумно жаль этого малыша.

Жаль. Его даже не похоронят, ибо по весу напишут, что произошел выкидыш, не дадут официально имя, не зафиксируют ни в одном документе, будет просто выписка.

Не спешу покинуть операционную, Леру уже увезли в реанимацию, тело ребенка забрали в морг на вскрытие. Я еще не знаю, что буду говорить Яру, какие слова правильно подобрать, какой интонацией все ему сообщить.

Выхожу, направо-вход посторонним запрещен, налево — обычно под дверью сидят родственники в ожидании. Мне страшно, мне ужасно боязно открывать дверь, будто за нею не человек сидит, а чудовище.

Страшное чудовище.

В коридоре темно, за окном тоже стемнело. Никого из персонала не было, от этого понимания по позвоночнику прошел озноб. Чувствую себя героиней какого-то триллера. Только от знания, что в коридоре стоит всего одна кушетка, что скорей всего Яр находится там, я не закричала на всю больницу, увидев, как из тьмы на свет выходил Ярослав. Символично. Он попадает в полоску света, который падает от уличного фонаря. Содрогаюсь от ужаса, сжимая пальцы до хруста перед собою.

Он бледен, глаза лихорадочно блестят, от него как будто веет замогильным холодом, словно сын самой Смерти.

Облизываю пересохшие губы, пытаясь собраться с мыслями, но ни черта не получалось. Все, что я обычно говорю в таких случаях, звучит слишком сухо и официально, подобрать слова без жалости — невозможно.

— Лера? — Яр первый нарушает затянувшееся молчание.

— Все хорошо. Операция прошла без осложнений, сегодня она в реанимации, завтра переведут в палату, сможешь навестить.

— Ребенок?

— Сочувствую… — произношу шепотом, он заметно вздрагивает, словно я его ударила в солнечное сплетение, отшатывается. Зрачки полностью делают глаза черными, они медленно начинаю звереть.

Кричи! Плачь! Ругайся! Проклинай! Только не молчи, прошу тебя! — мысленно взмолилась к сознанию Ярослава, наблюдая, как он медленно возвращается в темноту, я не смела переступить черту, которую он провел между собой и всем остальным миром.