Шерхан

Первую неделю мы просто смотрели друг на друга и пытались смириться с тем, что третьего между нами нет, что все вещи, которые были куплены с любовью не обретут своего хозяина, что все мечты, планы — останутся лишь словами, фантазиями.

Я честно пытался помочь себе и ей пережить наше общее горе, вытаскивал Леру на прогулки, таскал в кинотеатр, в кафе, брал с собою к Карениным, которые деликатно обходили тему детей, тормошили ее по-своему. Даже Лена пыталась Леру вызвать на эмоции, но все терпело фиаско. Мою малышку ничто и ничего не могло заинтересовать до такой степени, чтобы я вновь увидел живые глаза.

Она была физически жива, а внутри словно вымирала и никому не давала возможность себя спасти. На мои объятия, поцелуи реагировала без чувств, ощущение, что я трогал человека-робота, у которого была заложена программа движений на те или иные действия от другого человека. В конце концов я сдался. У меня просто не хватило резерва сил поддерживать Леру, Гришу, Веру Ивановну даже Лену. Все что случилось, все что было до аварии, после нее — все меня истощило. Мне бы самому в ком-то нужно было найти поддержку, но все вокруг считали, что это лишнее для меня.

В итоге я сорвался: сначала в тире. Стрелял по мишеням, представляя, как пуля попадает прямо в сердце того, кто пошел против меня, кто чуть не угробил Леру и убил моего ребенка. Тир вскоре перестал удовлетворят мою жажду, пришлось просить Тима устроить для меня развлекуху: стрелять из оружия по бутылкам. Потом пошли металлические банки.

Но все это было не то, все это было имитацией, даже не суррогат. Всего лишь один шаг меня отделял от решения вновь стать киллером, вновь убивать, не ради денег, а просто мне так хотелось. Это «хотение» приходилось глушить алкоголем и вымещать на боксерской груше. Домой я приходил поздно ночью, на секунду замирал в дверях спальни, чтобы жадно рассматривать лежащую Леру на кровати и не сметь к ней подойти. Спал я в гостиной на диване.

Как обычно в квартире темно и тихо. Иду на кухню, включаю подсветку под нижними ящиками, занимаюсь раскладыванием продуктов, а потом решаю вообще приготовить еды.

Лишь бы не идти в спальню, вновь не смотреть на потухшую Леру, не в состоянии вдохнуть в нее жизнь.

— Ты дома? — в дверях кухни замирает Лера, когда я уже обжарил овощи и сейчас резал мясо на мелкие кусочки.

— Да, — смотрю на нее, ищу хоть какие-то изменения в настроение, но все в ней по-прежнему: апатия, отсутствие какого-либо интереса, депрессия.