Дурное, дикое наваждение!
Но лучше бы было оно, чем другие сны.
Те, после которых я просыпалась с колотящимся сердцем и в слезах. И со счастливой улыбкой.
Те, в которых я видела своего сына, бегущего ко мне, раскинув руки. И своего мужа, нежно обнимающего меня и целующего в шею.
Те, в которых я была оглушительно, невозможно и так правильно счастлива. Потому что жила той самой жизнью, какой должна была жить нежная девочка Олька. Девочка, которой больше нет. Которую убили.
Вот потому я готова была сутками напролет работать, так, что ноги отнимались, что в голове все кружилось и летело.
Потому что после таких смен я спала без сновидений. И это было счастьем, единственно реальным для меня.
Я смотрю на Марата и нахожу его красивым. Очень красивым.
Мне, наверно, можно позавидовать? Я бы сама себе позавидовала. Наверно.
Мы ужинаем, в приятной, интеллигентной обстановке.
А потом едем домой. Он провожает до парадной, целует. Нежно и осторожно. В губы.
И уходит. Я захожу, поднимаюсь на свой этаж, по пути задумчиво трогая губы.
И размышляя, понравилось мне, или нет? Наверно, все же понравилось…
Но тут дверь парадной стучит, легкие шаги, я сторонюсь, давая дорогу припозднившемуся соседу.
Но шаги замирают за моей спиной.
И я даже не вижу, мне не требуется видеть, чтоб понять, кто стоит за моей спиной. И даже, если б он ничего не сказал, я бы узнала.
Я слышу тихое:
— Привет, Шипучка.
И поворачиваюсь.
Чтоб взглянуть в лицо своему прошлому.
Ты — мое прошлое. И словно,
Ты — больше не моя печаль.
Не холодно уже, не больно.
Не страшно и совсем не жаль.
Ты — мое прошлое. Смиряюсь.
И не смотрю. И не ищу.
Назад не жду. Не собираюсь.
И думать больше не хочу.
Ты — мое прошлое. И знаешь,
Так как-то все легко теперь.
А ты стоишь, все понимаешь.
И молча открываешь дверь.
М. Зайцева.
25. Сейчас
— Оля, нельзя так делать, понимаешь, о чем я? Нельзя доводить до того, чтоб в обмороки падать."
"Машка вынимает зеркало, кладет холодные резиновые пальцы на низ живота, осторожно пальпирует, хмурится.
— Все же в порядке?
Мне немного больно, и я знаю, что так быть не должно. Но молчу. Иначе она меня точно запрет в больнице. И Олегу, гарцующему под дверью палаты, вложит еще.
Когда дело касается здоровья пациента, приятельница становится удивительно бесчувственной. И делает так, как будет лучше пациенту, не обращая внимания на его вопли.
Мои, то есть, вопли.
Хотя, полностью историю моих отношений с Сухим она не знает и искренне считает меня дурой.
