Я не должна вот так бездумно сгореть.
Но я, кажется, уже горю.
И когда возвращаюсь в спальню — от одного вида смятой постели становится физически больно. Так сильно, что я на мгновение хочется остановить сердце, запретить ему гонять по венам эту агонию.
Я сползаю по стене, зарываясь в одеяло словно в кокон, до самого кончика носа.
Хочется не воздуха — а чтобы никто, никогда больше не нашел.
Стук сердца отдается в ушах, как будто по голове кто-то бьет изнутри. Бах. Бах. Бах. Бах.
Не понимаю, откуда берется дрожь.
Меня колотит так сильно, что невозможно остановиться, и кажется — именно я становлюсь эпицентром смертельно землетрясения. Еще немного — и пол великолепной Авдеевской квартиры пойдет трещинами, бетон вздыбится тяжелыми осколками.
Я пробую дышать медленно. Пробую сосчитать.
Раз. Два. Три… Пальцы дрожат. Тело ломается вовнутрь, как будто та пропасть, которая образовалась после его ухода, оголодала настолько, что начала жрать саму себя.
Я уже не Крис. Я просто оболочка. Шкура. Паника в панике.
Внутри нее — еще одна, поменьше, свернувшаяся клубком, но токсичная и беспощадная.
А потом — резкий образ. Непрошеный. Как вспышка — режущий по глазам.
Что-то белое. Очень яркое. Как свет, бьющий прямо в лицо. И черные тени. Два силуэта. Один стоит. Второй… корчится?
Бах. Снова бах. Но не в ушах — где-то в прошлом. Резкие, тяжелые звуки. Как будто кто-то ударил по мясу.
Голос. Женский. Визг. Писк.
Я вздрагиваю. Вскидываю голову. Одеяло падает на пол.
Что это было?
Я не понимаю. Не помню.
Но знаю.
Мама?
Чувствую себя так, словно из меня только что вырвали кусок памяти и положили передо мной, как испорченную еду. Не хочешь — но сожрать все равно придется.
Поднимаюсь. Качаюсь. Дохожу до ванной.
Включаю воду. Льется ледяным градом сверху на голову, как шепот — слишком близко. Слишком громко. Я умываюсь. Снова. И снова. Уже не чувствую кожи, но мне мало. Хочется внутрь. Хочется вымыть из себя что-то.
Я смотрю на себя в зеркало. Глаза покрасневшие. Щеки в разводах. Волосы спутаны.
Опускаюсь на пол. Холодный кафель обжигает. И одновременно — дает хоть что-то ощутимое. Факт, который нельзя вытеснить. Холодно. Значит, жива.
Сижу, прислонившись к ванне. Обняв колени. Все еще дрожу.
Но дрожь теперь какая-то совсем другая. Глубже. И Авдеев тут вообще не причем. Просто сегодня я стала опасно открытой. Разрешила ему пройти через все замки, хотя он бы и так прошел, потому что — это же Его Грёбаное Величество. Он не спрашивает разрешения.
