Вадиму в ответ на его утреннее сообщение о моем самочувствии, пишу, что в порядке и в строю.
В обед выхожу пройтись, потому что от мыслей о предстоящей встрече начинается трясучка. Нахожу телефон Дэна в списке контактов, несколько раз прокручиваю в голове заранее подготовленный разговор. Полчаса назад все казалось таким простым: «Дэн, привет, спаси меня, я влипла, хнык-хнык, я честное слово не знала, что творю, хняк-хнык…» Сейчас, за минуту до звонка, моя история кажется полным бредом. Я даже заранее знаю, что он скажет.
И даже — каким тоном он это сделает.
Убираю телефон обратно в сумку.
Гуляю весь час — мысли о том, чтобы перекусить, превращают желудок в совершенно непригодный для пищеварения орган. Пока хожу — снова гуглю название места, в которое должна явиться с повинной. Хотя мне целой бессонной ночи хватило, чтобы рассмотреть казино со всех сторон. Наверное, мою любознательность проще всего объяснить той же тягой, которая заставляет убийц, вопреки логике и инстинкту самосохранения, возвращаться на места преступлений.
Но сколько бы раз я не рассматривала красивый фасад на фото — легче не становится.
И время после обеда словно тоже играет против меня — стрелки просто вращаются в сумасшедшем беге: пятнадцать ноль-ноль, семнадцать ноль-ноль, восемнадцать…
Я выхожу из офиса точно последней — даже охранник смотрит на меня как на буйнопомешанную. Иду до метро, на всякий случай, проезжаю пару станций и вызываю такси. Если водитель настучит Вадиму, что я не уехала их офиса на машине, придумаю, что встречалась с девочками в кафе — он никогда не контролирует и не проверяет, где я бываю, когда и с кем.
Раньше меня это всегда бесило, а теперь…
— Перед смертью впрок не надышишься, Кристина, — говорю себе под нос, потому что мнусь перед красивым сверкающим входом лучшего в нашей стране казино, которое для меня выглядит как пряничный домик злой колдуньи.
Эти слова любил говорить папа.
Очень символично, что я вспомнила о них в тот момент, когда ценность моей собственной жизни стремительно катится к нулевой отметке.
Делаю глубокий, рваный вдох, от которого легкие царапает ледяным февральским воздухом. Еще один. И еще. Бесполезно. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и ускакать прочь, оставив меня одну разбираться с последствиями своих же идиотских решений. Но хрен ему, а не свобода. Мы в этом дерьме вместе. До конца. Каким бы он ни был, но маловероятно — что радужным.
— Я к Льву Борисовичу, — говорю огромному детине у входа.
