— Как это зачем, Крисочка? — Гельдман мастерски изображает искренность. — Соскучился. Давно не виделись. Ты ведь ко мне после смерти отца так ни разу и не заехала. Пропала совсем, забыла, что я же тебя еще вот с такого помню. Нехорошо, крестница. Не по-родственному.
От упоминания отца внутри все сжимается.
Особенно — от контекста.
Потому что на его похоронах Гельдмана не было. Вообще никого не было, кроме меня и моих соплей. И мачехи, которая свалила, как только гроб опустили в яму.
— У меня было много… дел, Лев Борисович.
— «Пыталась выжить и не сдохнуть от голода», — добавляю про себя.
— Верю, — он отпивает коньяк, смакуя. — Особенно в последнее время. Дела, связанные с Авдеевым, они такие… затягивающие. Он вообще человек увлекающийся. И увлекающий.
Он даже не скрывает, что просто водит меня как овцу на поводке. Ходит вокруг да около, щупая и нагнетая. Хочет довести до точки кипения, чтобы я на нервах начала нести что попало?
— Лев Борисович, давайте не будем тратить время друг друга. — Иду на опережение, все еще немного наивно веря, что это просто болтовня.
— У вас ко мне какое-то конкретное дело? Потому что если это просто светская беседа о моей неблагодарности как крестницы…"
"Он машет рукой, прерывая мой монолог.
— А ты нетерпеливая. Вся в отца. Сергей тоже не любил долгих прелюдий. Сразу к делу.
Гельдман наклоняется вперед, без прелюдии вторгается в воздух, которым я дышу, и даже стоящий между нами стол не сильно помогает. Улыбка исчезает с его лица, уступая место жесткому, внимательному прищуру.
— Рассказывай, Крисочка. В какие игры ты играешь с Вадиком?
Вот оно. Началось.
— Никакой игры нет, — стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все дрожит. — Я просто работаю на него. Он мой начальник.
— Начальник? — Гельдман тихо смеется. — Деточка, ну не смеши мои седины. Думаешь, я не знаю, как Авдеев «работает» с красивыми девочками? Да я все понимаю, моя хорошая — красивый, богатый, щедрый.
— Я пришла по объявлению о работе. — Мой голос звучит на удивление твердо.
Даже немного резко — поэтому Гельдман еще сильнее прищуривается, как будто предупреждает, что дальше грубить можно уже только под страхом смертной казни. — Подала резюме, прошла собеседование на общих основаниях.
— А когда он предложит раздвинуть ноги — ты поняла, что это любовь, — иронизирует Гельдман.
— Именно, — улыбаюсь пошире, но все равно чувствую себя несмешным клоуном. — Поэтому не очень понимаю, какую историю вы от меня ждете, Лев Борисович.
