— Принесешь мне. И будешь делать это регулярно. А я, в свою очередь, позабочусь, чтобы Вадик оставался в святом неведении относительно некоторых… интересных фактов твоей биографии. А потом — ты просто филигранно испаришься со всем баблом, которое успеешь насосать своим хорошеньким ротиком.
Я ненавижу Гельдмана так сильно, как никогда никого не ненавидела. Ненависть к Вадиму (которую я вынашивала в себе два года — как беременная слониха), просто ни о чем, в сравнении с тем, как мне хочется выцарапать «любимому крестному» его поганые глаза.
Но вместо этого я киваю. Медленно, почти незаметно.
Внутри все кричит: «Нет! Никогда! Я не предам его! Я не смогу!»
Но губы шепчут:
— Хорошо. Я попробую.
«Попробую». Какое жалкое, ничтожное слово.
Гельдман доволен, получил, что хотел — еще одну марионетку, еще один рычаг давления в своей грязной игре."
"А я… Я просто выиграла немного времени. С которым я пока даже не знаю, что делать.
— Вот и умница, Крисочка. Я всегда знал, что ты девочка сообразительная.
Не зря Сергей тобой гордился. — Он сально усмехается, уже даже не скрывая, что пялится на мои ноги. — Ну, по-своему, конечно.
Я первой дергаюсь на ноги, слишком резко.
Гельдман следит, снова хмыкает, допивает коньяк и поднимается следом.
— Запиши номер, — выразительно ждет, пока я достану телефон, под диктовку запишу проклятые цифры. — Скидывай туда любую информацию, но если будет что-то важное — лучше звони и мы договоримся о встрече.
Я подписываю номер первым, что приходит в голову — Марина-Ноготочки.
Вадим никогда не предпринимал попыток залезть ко мне в телефон, но хотя бы в чем-то я стараюсь быть осторожной.
— Это номер моего секретаря, — как будто читает мои мысли Гельдман. — Анжелочка умная девочка, она научена отвечать так, чтобы не вызывать подозрений.
Я с трудом выуживаю из себя что-то похожее на облегчение, хотя с каждой проведенной рядом с ним минутой мне становится только еще больше душно. Как будто объем моих легких за полчаса разговора скукожился до размеров теннисного мячика.
— Просто будь хорошей курочкой, — он наклоняется и почти по-отечески треплет меня по щеке холодной, как лед, ладонью, — не пытайся меня обмануть — и все пройдет гладко и безопасно.
А между строк читается очевидное: «Вздумаешь меня наебать — и тогда тебе точно пиздец».
— Кстати, Крисочка, — Гельдман делает широкий приглашающий жест, — можешь развлечься, если хочешь. Для моей любимой крестницы все напитки и закуски за счет заведения.
