Господи, у нас не было секса два дня, а я чувствую себя брошенной и забытой куклой, которой срочно нужно снова оказаться в любимых хозяйских руках. Лучший ответ на вопрос — куда бежать? Никуда. В этом мире или в любом другом нет места, где меня не догнала бы моя сучья любовь к нему.
Взгляд Вадима медленно, но безоговорочно темнеет. В нем появляется та самая хищная сущность, от которой у меня внутри все переворачивается и плывет. Он медленно — блядь! — так медленно, что это почти пытка, проводит языком по своим губам, как будто пробуя на вкус то, что видит.
Я знаю, что ему нравится эта «игрушка». Поэтому снова пробегаю по ней пальцами, немного выгибаю спину, чтобы подать себя вперед. На тот случай, если у этой самодовольной скотины еще остались сомнения, что со мной нужно сделать прямо сейчас.
Он делает шаг к кровати. Один. Второй. Останавливается у самого края, нависая надо мной своей огромной, подавляющей тенью. Я чувствую его запах — не тот, который от парфюма, хоть он у него самый охуенный на этой планете — а его собственный, который мое тело ощущает на уровне инстинктов.
— Просто для протокола, коза, — его голос становится бархатным, чуть ниже, заставляя мои нервы вибрировать от одного колебания воздуха между нами, — ты сейчас пытаешься сделать так, чтобы я опоздал на встречу, которая может стоить мне пары-тройки миллионов.
— Какая… жалость, — я потягиваюсь еще больше, завожу руки за голову, откидываюсь на подушку в самой приглашающей позе. — Даже не знаю, как ты это переживешь.
Вадим ставит колено на кровать, одну руку — рядом с моей головой.
Наклоняется.
Я ощущаю раскаленное тепло его тела, и между ног уже буквально течет.
Синие глаза впиваются в меня, изучают, трогают.
Я выгибаюсь на кровати, как кошка.
Он не двигается — просто смотрит.
Считываю это как сигнал действовать дальше. Поднимаюсь на локтях, завожу руку ему на затылок, тянусь, выдыхаю ему в шею, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками. Он помогает — свободной рукой берет за талию, подтягивает, вжимает в свое тело.
Я чувствую, как его член, даже сквозь ткань брюк, упирается мне в бедро. Твердый. Горячий. Требующий.
— Коза, у тебя совести вообще нет, — дышит он мне в губы, но не целует. Дразнит.
— У меня терпения нет, — поправляю я, намеренно потираясь об его твердость своим телом. Триумфально улыбаюсь, потому что это движение заставляет уголок его рта дернуться даже сквозь маску непрошибаемого бизнесмена.
