Медленно, очень медленно, качаю головой.
— Нет.
Дэн слегка хмурится.
— Слушай, друг, я все понимаю, но… врубай голову. Она..
— Она останется, — перебиваю я. — Кристина Таранова останется. И сделает свою грязную работу.
Я вижу, как лицо Дэна меняется.
Начинает врубаться.
Криво усмехается.
— Собираешься поиграть, мудила? — Дэн достает сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана, с тем самым выражением лица, когда его мозг «безопасника» уже раскручивает как минимум пару подходящих сценариев.
— Гельдман думает, что держит меня за яйца? — дергаю плечом.
— Пусть думает. Пусть его маленькая шпиона… что-то увидит.
Дэн качает головой.
— Авдеев, блядь, у тебя вообще сердце есть?
Я негромко смеюсь. И на мгновение этот смех пугает даже меня самого.
Лёва, Лёва, на этот раз тебе точно пизда.
Глава сорок седьмая: Барби
Неделя после возвращения из Калифорнии превратилась в размытое пятно из бессонных ночей и дней, прожитых на автомате. Моя уютная квартирка, которая раньше казалась убежищем, начинает ощущаться как клетка.
Роскошные вещи, привезенные с нью-йоркского шопинга, сиротливо висят в шкафу, не вызывая ничего, кроме глухого раздражения.
Они как будто из другой жизни. Из жизни, на которую я не имею права, потому что все это — подарки для другой «Кристины». О существовании которой Вадим даже не догадывается.
Теперь я каждую ночь засыпаю и просыпаюсь с одним и тем же образом в голове.
Это всегда — отец.
Его искаженное яростью лицо. Звук ремня, рассекающего воздух. И тихий, задавленный плач Виктории.
Этот ядовитый осколок памяти, вонзился прямо в сердце, торчит там и отравляет все вокруг. Разрушает по кусочку уверенность в том, что я поступила правильно, когда выстроила план своей праведной мести. Вера в то, что я имею право на справедливую ярость, в конце концов, разрушается до самого фундамента. А что там, дальше? Ложь, которую я сама себе придумала, когда сделала из отца мученика, а из Вадима — монстра.
А что, если все ровно наоборот?
Эта мысль невыносима.
Она лишает меня опоры, превращает годы моей одержимости в пустоту.
Но самое страшное не это. Самое страшное, что каждый день я все сильнее вспоминаю свой детский, животный страх. Помню, как сидела под лестницей, зажав уши, и повторяла дурацкую считалочку, лишь бы не слышать ее плач. Я была там. Я все знала. И я ничего не сделала.
Теперь кошмары приходят каждую ночь. Они разные, но суть одна. Иногда я снова та маленькая девочка под лестницей. Иногда я вижу маму.
