Шкура

– Живите дружно. Если у тебя есть место для брата, приюти его, Христом Богом прошу.

– Мама… – опешил тот.

– Поклянись, что ты поможешь брату и моим внукам. Нельзя всю жизнь жить в раздоре. Это грех, сынок.

– Хм, – Панкрат стоял перед мамой и немного вскипал про себя.

Какого рожна она беспокоится за Егора? Он уехал, бросил жену с выводком, оставил их без хлеба, приперся к Панкрату, напился от души и, видимо, всю жизнь кутил, провел последние годы за бутылкой, не думал о семье и матери, а она его жалеет! В душе всколыхнулась ненависть к собственному брату.

Панкрат синел от злости, сжимая челюсти и нервно шевеля усами.

– Мам, я все понимаю, но и ты пойми…

Не успел он договорить, как Глафира зашептала:

– Доживешь до моих годков, многое поймешь. Я ведь тоже раньше не понимала, отца вашего слушала, подчинялась беспрекословно, души в нем не чаяла. Думала, что он во всем прав. А теперь лежу тут и соображаю, как я была не права. Сынок, послушай маму, мудрость приходит не с молоком матери, а с болезнью и старостью.

Знаешь, как я боялась не увидеть тебя, не успеть? Егор искал тебя, исколесил всю округу, но возвращался ни с чем.

– Егор, говоришь? – Насупился мужик. – Искал?

– Да. Уедет, вернется через неделю и плачет, сидя у моих ног – не нашел брата. Мы уже и мысль страшную затаили, что нет тебя в живых…

– Ясно.

Панкрат обернулся на детские крики. В комнате, судя по звукам, ребятишки устроили драку.

– Мам, погоди.

Он пошел проверить, кто там бунтует. Открыв дверь, увидел неприятную картину: у окна сидит трехлетний мальчик, а рядом с ним – девочка, чуть постарше.

Мальчишка с захлебывающимся криком прячет грязные ручонки за спиной, а девочка пытается у него что-то отобрать. Остальные же сидят по углам и таращатся на драчунов.

– Что там у вас? – Панкрат в два шага приблизился к детишкам. – А ну, покажь.

Девочка подняла голову. Панкрат был ошарашен. Он никогда не видел такого озлобленного взгляда в детских глазенках. Ребенок был похож на дикого звереныша, попавшего в капкан. Панкрат испытал легкий шок.

Его лицо побледнело. Через мгновенье он чуть не зарыдал крокодильими слезами, когда открыл ладошку давящегося плачем мальчика. Тот прятал кусок заплесневелой корки, которую, скорее всего, хотел съесть, пока никто не видит.

– Голодные… – через силу проговорил Панкрат, ощущая, как к горлу подкатывает удушающий ком. Подавляя в себе надвигающуюся жалость и слезы, он постоял пару секунд молча, а потом громко сказал: – Мам, едем к нам! – и тихо добавил.