– Да ты что?!
- Вот так девица… - купчиха Колодникова схватилась за сердце. – Эко она анисовки приложила.
- Да, может, дочка с водой спутала? – попыталась оправдать Минодору матушка. – Всяко бывает…
А тем временем глаза девушки медленно соловели, съезжаясь к переносице. Она встряхнула головой, и ее взгляд сфокусировался на патефоне, накрытом кружевной салфеткой.
- Танцевать желаю!
Минодора поднялась, уперла руки в бока и гаркнула:
- Ох, и топни нога!
Топни правенькая!
Все равно ребята любят,
Хоть не маленькая!
Пойду плясать,
Рукава спущу!
Кто играет хорошо,
Ночевать пущу!
Девушка несколько раз ударила ногой по полу, отчего вся посуда в буфете издала жалобный звон.
Потом подошла к патефону, скинула на пол салфетку и покрутила ручку, чтобы сжалась пружина. По комнате поплыла душераздирающая песня.
Ты лети, лети кибитка,
Разорвалась золотая нитка.
Да успокой меня, да ой, да успокоюсь
За рекою,
Ой, да за рекою.
Ты гони ещё немножко
По равнинам
И да по дорожкам.
Я бегу от холода чужого к милому в постой.
Минодора прикрыла глаза, покачиваясь под звуки романса, а потом рявкнула:
- К цыганам хочу! В табор!
Павлуша испуганно вздрогнул, его матушка находилась в предобморочном состоянии, а купеческая дочь вошла в раж. Она плясала, пока не закончилась песня, после чего сняла туфель и несколько раз ударила им по столу.
- Цыган требую! Немедля!
Плавающий взгляд девушки переместился на репродукцию картины «Даная». Она нахмурилась.
Секунда и туфель полетел прямо в обнаженную мать Персея.
- Развели срамоту! Смотреть противно!
После этого раздался грохот. Павлуша потерял сознание.
Глава 52
К условленному времени мы с Прошкой уже стояли у дома князя Эристави. Это был каменный трехэтажный особняк, главный фасад которого украшали приставные колонны и треугольный фронтон.
- Шикарное местечко… - прошептала я, разглядывая светлые стены. На что Прошка проворчал:
- А сколько туточки порядка наводить? А топить его как? Это ж, какие деньжища! Представить страшно…
Мы поднялись по широким ступеням к парадному входу, и я постучала, удивляясь тяжести дверного молотка.
Мощная штуковина…
Через некоторое время дверь отворилась, являя нашим глазам высокого мужчину лет пятидесяти. Он был в ливрее с эполетами, расшитой галунами, а на его лице застыло надменное выражение. Мажордом, не иначе.
- Слушаю вас, - слуга покосился на Прошку, держащего сумку с инструментами.
