Ежели и горевала Елена Федоровна, то виду не показывала. Танечка родилась, заботы одолели, ну а дальше вы знаете.
Мы вошли в парикмахерскую, и молодой человек резко поднялся. Он так смотрел за спину Прасковьи, надеясь, что за ней появится его возлюбленная, что мне стало жаль его.
- Ну, здравствуйте, Эмилий Семенович, - женщина опустилась на стул. – Нашли, значит…
- Прасковья, где Елена Федоровна? – он не сводил с нее взгляда, словно пытался прочесть по ее лицу ответ на свой вопрос.
- Вы присядьте, разговор у нас длинный будет, – Прасковья подняла на него грустные глаза.
– Непростой…
Учитель покачнулся, словно предчувствуя страшное известие, но присел, положив руки на колени.
Я же полезла в буфет за водкой. Она ему точно понадобится.
Плакал он долго и горько. Парень закрыл лицо ладонями, и я видела, как между его пальцами катятся слёзы, пропадая в широких рукавах пиджака. Он действительно любил Елену Федоровну Волкову. Любил всей душой.
- Ну, будет, будет вам… - Прасковья подошла к нему и стала гладить по голове, словно ребенка.
– Ничего ведь уже не исправишь… Жизнь она такая…
- Если бы я знал… если бы только знал… - выдохнул молодой человек. – Как же так…
- Битого, пролитого да прожитого не воротишь… - Прасковья подвинула ему стопку с водкой. – Вы выпейте, легче станет. И ради ребеночка Елены Федоровны, держите язык за зубами, Эмилий Семенович. Чтобы у дитя жизнь, аки оглобля, не сломалась.
Учитель одним махом выпил полную стопку, закашлялся, а потом сказал:
- Не скажу я ничего.
Сберегу вашу тайну. Не враг я кровинушке Елюшиной… И вот еще что… - молодой человек полез во внутренний карман и достал узелок. Он развязал его дрожащими руками, после чего положил на стол. - Это душа моя мне передала, перед тем, как я уехал. Мол, храни их. Они как мое обещание, что все равно вместе будем.
На носовом платке лежали рубиновые серьги.
- Ах, ты ж! – воскликнула Прасковья. – Эти серьги Елене Федоровне супруг подарил! Они в их семье по наследству передавались! Окромя серёжек этих ничего ценнее в доме и не было… А потом сказала она, что потеряла их.
Такой скандал был, вспомнить страшно…
- Возвращаю. Они должны Танечке принадлежать, - учитель поднялся. – Вы позвольте мне иногда малышку навещать. Я здесь у тётки живу, думаю работу найти…
- Конечно, приходите, - позволила я, глядя в его красные от слез глаза. – Мы рады будем.
Эмилий Семенович попрощался с нами и, сгорбившись, вышел из парикмахерской. Но его боль все еще наполняла комнату.
