Шолохов. Незаконный

Не слышно было ни людского голоса, ни скотиньего мыка…»

На самом деле гора эта – Каргинская; Пантелей Прокофьевич идёт пешим, но видит ту же картину, что и въезжающие в Каргинскую Шолоховы.

Вернувшись с фронта, смотрит на родные места Григорий Мелехов: «Медленно шагая к центру хутора, Григорий внимательно, словно в чужой местности, разглядывал знакомые с детства дома и сараи. На площади чернели обуглившиеся развалины купеческих домов и лавок, сожженных Кошевым в прошлом году, полуразрушенная церковная ограда зияла проломами.

“Кирпич на печки понадобился”, – равнодушно подумал Григорий. Церковь стояла по-прежнему маленькая, вросшая в землю. Давно не крашенная крыша её золотилась ржавчиной, стены пестрели бурыми подтёками, а там, где отвалилась штукатурка, – ярко и свежо краснел обнажённый кирпич.

На улицах было безлюдно. Две или три заспанных бабы повстречались Григорию неподалёку от колодца. Они молча, как чужому, кланялись Григорию и только тогда, когда он проходил мимо, останавливались и подолгу глядели ему вслед».

Так кланялись местные, не признав их в лицо, возвращавшимся Шолоховым.

Вот сгоревшие лавки Лёвочкина, где работал отец. Вот полуразрушенная церковная ограда Каргинской церкви на площади у базара.

Шолоховы сняли часть дома у местной жительницы по имени Прасковья.

Каргинская ещё была под белыми; подступала зима.

Той осенью в «Тихом Доне» привезли в Татарский сразу несколько убитых в боях с красными казаков, среди которых были Аникушка и Христоня.

«Аникушкина жена ревела, как резаная, и так причитала, что у Пантелея Прокофьевича подкатывало под сердце. Чтобы не слышать истошного бабьего крика, он ушёл в дом, плотно притворил за собою дверь. В горнице Дуняшка, захлёбываясь, рассказывала Ильиничне:

– …глянула я, родная мамунюшка, а у Аникушки головы почти нету, какая-то каша заместо головы. Ой, и страшно же! И воняет от него за версту… И зачем они их везли – не знаю! А Христоня лежит на спине во всю повозку, ноги сзади из-под шинеля висят… Христоня – чистый и белый-белый, прямо кипенный! Только под правым глазом – дырка, махонькая, с гривенник, да за ухом – видно – запеклась кровь».

Сгинули два персонажа, с первых страниц романа шедшие рядом с Григорием Мелеховым.

«Григорий мысленно перебирал в памяти убитых за две войны казаков своего хутора, и оказалось, что нет в Татарском ни одного двора, где бы не было покойника».