Шолохов. Незаконный

Такие допросы продолжались целыми днями с небольшими перерывами. Вот он ходит по комнате, ругается, как самый отъявленный бродяга, нецензурной бранью или спрашивает: “Что сидишь, как вошь на переправе?” или ещё какую-либо нелепость или нецензурщину придумает.

Весь допрос состоял из того, что он в бешенстве прокричит все ругательства, какие он знал и какие мог изобрести во всех выражениях и комбинациях, какие мог составить. Когда уморится или ему надоест, тогда отведёт в камеру.

Однажды приводят меня в камеру – гляжу, на койке нет постели, одна койка с голыми досками и моей кожанкой.

Стал я спать на голых досках. Так прошло несколько дней. Следователи то днём, то ночью выводили на допросы. Возвратясь после очередного допроса, я увидел, что на койке не оказалось досок, а пол цементный, сырой. Пришлось спать на прутьях койки, которых было два или три, проходивших вдоль койки, подложив под бока кожанку. Затем, придя после допроса, я не нашёл и самой койки, осталась одна кожанка. После следующего допроса я не нашёл кисета с табаком, пришлось пожалеть не о том, что его не стало, а о том, что я экономил табак, курил понемножечку, насыпал в закрутку табак скупо, берёг, чтобы было что хоть раза два потянуть».

Однажды в новочеркасской тюрьме, ведомый по коридору на допрос, Луговой встретил Логачёва. Их столкнули нарочно.

– Видел своего друга?

– А он умнее тебя, даёт показания.

– Пусть даёт, если у него есть что давать.

Луговой: «Следователь разругался, приказал встать с табуретки, начал на меня плевать, а затем харкать, как верблюд, прямо в глаза и не давал вытереться.

Кричит: “Держи руки по швам, чего вытираешься?” Так я и стоял, оплёванный, до конца допроса. Вернувшись на этот раз, увидел, что спать или отдохнуть не на чем. В камере были ещё крышка от параши и веник, пришлось положить их на цементный пол и как-то спать даже в этих условиях.

Силы начали покидать меня. Кормить нас почти совсем перестали. В день давали граммов двести какого-то суррогата с половой и другими отходами и кружку воды, иногда выдавали несколько штук ржавой, полугнилой хамсы».

Красюкова тем временем переправили в Миллерово – там по-прежнему заправлял Василий Сперанский.

Допрашивали шесть суток подряд. Сутки не давали воды. Трое суток не давали есть.

Красюков ничего не подписал.

Сталин молчал и не вмешивался.

У молчания были объективные причины: он готовил выборы в Верховный Совет СССР и подбирал кандидатов.