Шолохов. Незаконный

Шолохов при всякой возможности общался с военнопленными, пытаясь в первую очередь для себя разобраться – что за противник теперь у них, чему их такому выучили, что они за полгода дошли до тихого Дона?

В очерке «На юге» он одним из первых отметит то, что в очередной раз почти вся Европа – двунадесять языков! – сползлась на пир в Россию:

«На Южном фронте, пожалуй, как ни на одном из фронтов, широко представлено разноязычное фашистское воинство. Кого только нет в составе захваченных нашими частями военнопленных! В мутной накипи обезоруженных головорезов, ещё недавно глумившихся над мирным населением Украины, преобладают немцы, итальянцы, румыны, но есть также венгры и финны…»

Пришедший к своим из зоны оккупации старик рассказывал Шолохову: «Пошли в моей хате меняться постояльцы.

Нынче – одни, завтра, глядишь, – другие, и всё разных держав. Один говорит: “я – поляк”, другой: “я – венгерец”, а третий молчит <…>…Венгерец начал по-своему лопотать, а унтер плечами вздёргивает и серчает, даже щёки у него краснеют. Лоб в лоб упёрлись, как бараны, лопочут каждый по-своему, никак один другого не поймут. Между собой нет у них одной речи, а по разбою у всех один язык: хлеб, яйки, молоко, картошки давай…»

Очень к месту здесь Шолохов вспомнит Пушкина: «Какая смесь одежд и лиц, / Племён, наречий, состояний! / Из хат, из келий, из темниц / Они стеклися для стяжаний!»

Новый 1942-й встретил там же, в Каменске.

На артёмовском направлении тогда в первой полосе обороны помимо немецких пехотных дивизий находился итальянский экспедиционный корпус.

Шолохов был в бою в составе одного из полков, взявших в плен итальянского офицера: из Рима, архитектор по профессии. Тот рассказал ему про обстоятельства пленения. Итальянец был ранен и отстреливался до последнего из пистолета. Трижды пытался попасть в советского бойца, но промахнулся. Подбежав, тот ударил его прикладом по голове и забрал пистолет, но не убил. Снял краги, усадил на завалинку. Свернул себе самокрутку. Свернул другую итальянцу и сунул в зубы: «Ну, сиди. Скоро за тобой придут. Босой и раненый далеко не уйдёшь». И, наскоро перекурив, побежал дальше.

«Странный вы народ», – сказал Шолохову итальянец.

Метели в ту зиму были сильнейшие: ураганные ветры продирали до позвонков. Он сильно простыл в те дни; его едва ли не силком уложили в госпиталь, но, не пролежав и пары дней, Шолохов собрался на выписку. Смиряя гнев главврача, отмахнулся:

– Мне работать надо. Некогда болеть.