Шолохов. Незаконный

Где-то в тех днях затерялась одна добрая и знаковая встреча. После очередного выезда на передовую Шолохов вернулся в штаб. Никого из высших чинов не было на месте, один бригадный комиссар, – на полступени выше, чем Шолохов в иерархии. Лёней представился. Тоже откуда-то приехал еле живой от усталости.

Обсудили фронтовые новости, покурили, выпили кипяточку – больше и не нашлось ничего. Добираться к месту ночёвок никаких сил не было, – тем более что с утра предстояло снова на выезд, – решили остаться тут ночевать.

Улеглись вдвоём на стол, спиной к спине. Одну шинель постелили, другой накрылись.

Было холодно, и то один, то другой стаскивали шинель на себя.

Шолохов в глубокой уже ночи возмутился:

– Леонид, а чего ты всё время тянешь одеяло на себя?

Тот на удивление обстоятельно ответил:

– Михаил, это не одеяло, а шинель. Причём моя. Вот так.

Шолохов мучился-мучился, потом уселся на столе:

– Чёрт бы тебя побрал, а!

Достал табачок с трубочкой, покурил.

Немного вокруг стола, для сугрева, станцевал.

Чуть взбодрив пристылую кровь, опять лёг.

– Вот же мерин гнедой, – шептал беззлобно, тихонько подтягивая шинель на себя.

Утром проснулись в хорошем настроении; попрощались тепло.

Всю войну то в землянке, то в окопе, то в штабе, то в коридорах Совинформбюро, затянутые в форму писатели будут, пересекаясь в пути, сверяться – кто жив, кто выбыл.

Покосило под Вязьмой товарищей.

Сгинула целая писательская ополченская рота в боях под Москвой в том же октябре. То ли погибли, то ли пропали без вести: драматург Вячеслав Аверьянов, критик Василий Бобрышев, писатель Степан Злобин, критик Владимир Тренин, драматург Марк Тригер…

В октябре погиб на Украине Аркадий Гайдар.

Писатель Ефим Зозуля в ноябре умер от ран.

В январе 1942-го на Южный фронт приехал Пётр Павленко. Шолохова он застал в землянке: тот сосредоточенно думал над двадцатистрочной заметкой. Павленко посмотрел-посмотрел на друга Мишу, которого чтил необычайно высоко, и повторил и так давно понятное:

– Тебе такие задания давать – всё равно что поручать пятитонным молотом выковать швейную иголку.

Но после десяти коротких очерков, написанных за восемь месяцев войны, он действительно перейдёт к серьёзным литературным формам и никаких корреспонденций больше писать не станет.

В двадцатых числах января ему предоставили несколько дней – проведать дом, семью.