Шолохов. Незаконный

Стоя в тени сарая, я только успел увидеть, как ниже самолёта, летящего крайним слева, возникла стайка маленьких чёрненьких птичек – на нас коршуном налетела мать, подхватила меня под мышку и, раздавая свободной рукой подзатыльники направо и налево, погнала всех перед собой:

– В погреб! Марш все в погреб! Живо!

Подталкиваемый и одновременно поддерживаемый матерью, я уже спускался вниз по сходцам, когда где-то совсем рядом оглушительно грохнуло, и сильный бархатисто-тёплый ветер мягко толкнул меня в спину…

В погреб, заставленный вдоль стен бочонками и кадками для солений, мочений и прочих маринадов, детей и женщин набилось битком.

Мать села прямо у сходцев на небольшую кадку и, удерживая меня между колен, зажимала мне уши ладонями, от страха с такой силой придавливая их к голове, что, помнится, я даже заплакал от боли, будучи не в состоянии вырваться.

Когда мы потом выползли из погреба, после его темноты, в ослепительном свете июльского дня всё вокруг показалось мне совершенно незнакомым: и дом с выбитыми стёклами, и двор с настежь распахнутыми воротами, через которые спешили куда-то чужие, незнакомые люди, и росшие вдоль нашего забора молодые клёны, чуть не до макушек обрубленные и обломанные солдатами, маскировавшими их ветками военную технику, и вся станица, то там, то здесь воздевавшая к небу чёрные дымы пожаров…»

В станицу тогда зашла часть 197-й стрелковой дивизии – но удивительным образом при подлёте шестёрки немецких бомбардировщиков никто, включая зенитчиков, не стрелял.

Описывая события того дня в письме Маленкову, Шолохов горько удивится: «Мне думается, что это плохой порядок – не стрелять по вражьим самолётам.

И не стреляли-то не потому, что боялись демаскировать себя (немцы отлично видели и красноармейцев, и автомашины), а по каким-то совершенно непонятным причинам, быть может, у них был такой приказ».

Князев запомнил: Шолохов лежал около дома за завалинкой, пребывая в ложной уверенности, что он в безопасности, и на всех, кто не спрятался, кричал: «Чёрт вас носит тут! Ложитесь скорее!»

Сам Шолохов запомнил своё состояние так: «Я лежал в траве около дома и видел, как немцы пикировали и сыпали бомбы, у меня ничего не было, кроме нагана, а самолёты, летевшие на высоте 400–500 метров, пикировали, снижались до двухсот метров, и по ним отлично можно было бить из винтовки или автомата.

У меня было тяжело на сердце, когда я лежал в этой проклятой траве, безоружный и бессильный…»

Пикируя, немцы били из пулемётов. Отбомбившись, улетели.