Это я так дышу, подумал он с удивлением. Тиканье морских часов было таким громким, словно кто-то принес их с другого конца спальни и сунул наследнику под одеяло. Жестяной кит протрубил, но не стих – звуки трубы длились и длились. Кто-то играл во дворце рядом с покоями наследника? Невозможно, непозволительно. Но музыка слышалась все четче, и уже было ясно, что это не один инструмент, а несколько разных, из которых ведет то один, то другой.
Это не труба и вообще не инструмент, – понял вдруг Михельке.
Это живые существа, настоящие киты. И они поют. Он сам не знал, откуда взялось это понимание, но китовая песня лилась, печальная, странная, но чем-то знакомая – и Михельке притих, зачарованный.
Вдруг в песню ворвались чьи-то приближающиеся шаги, громкий звук открывающейся двери заставил вздрогнуть, кто-то громко всхлипнул, приблизились и удалились чьи-то рыдания. В самое ухо сказали оглушающим шепотом:"
"– Могу выделить только пару минут… Наследник приходил в себя?
– Один раз.
Посмотрите его – боюсь, он нехорош, поэтому я рискнул отвлечь вас. Что королева?
– У королевы кризис; если дотянет до утра, то выживет. Относительно плода и вовсе ничего не могу сказать.
– Как же неудачно заболел наследник, его организм сейчас ослаблен операцией…
– Мама?! Это про маму? У мамы кризис?! – сквозь боль в голове и горле просипел Михельке.
– Он слышит нас, – загремел голос доктора Мюллера, и многократно усиленный голос доктора Вандермеера ответил ему:
– Значит, операция прошла удачно, – теперь бы победить инфлюэнцу!
В рот хлынула хинная горечь, Михельке закашлялся, выплюнул все и стиснул зубы.
Меж них, разжимая, сунули что-то металлическое. Мальчика вырвало, рядом началась суета, но все померкло перед надвигающейся песней китов.
Киты пели. Они пели грозно, и громко, и жалобно, и громко, и яростно, и все громче и громче. Они пели черным и багровым, их песня вонзалась в мозг, как гарпун китобоя в обильную морскую плоть.
И он уже не мог терпеть и запел вместе с ними, и забился выброшенным на берег китенком в руках белого, как брюхо косатки, доктора Вандермеера. Сквозь разрывающее голову пение прорезались слова:
– Это конец. Всё пропало. Мы пропали.
И он понял сквозь черное и красное, что песня китов – это и есть ритм, которым живет Кетополис, и сердце города не на бульварах, не в подземелье и не в болотах, а там, где киты.
