Штирлиц, он же Исаев

Их целая колонка, они пляшут у него перед глазами. А цифры эти говорят:

Вам предстоит изыскать возможность отъезда вместе с наиболее реакционной частью белогвардейцев в эмиграцию, для того, чтобы мы смогли знать через вас о новых заговорах против республики, которые, бесспорно, будут организовываться.

Исаев прочитывает шифровку еще раз, медленно сжигает ее на свече, растирает пепел по дощатому полу сапогом, потом тихо говорит:

– Давайте сюда Гиацинтова.

Полковника вводят в землянку.

– Ну? – спрашивает его Исаев. – Как, Кирилл Николаевич?

– Плохо, Максим Максимыч.

– Понятно, что плохо. Так «да»?

– Вы имеете в виду мою работу на вас?

– Я же у вас, что мне остается делать?

– Мне нужны все группы, которые вы отправили к нам в тыл.

– Гарантии? – повторил полковник.

– Ладно. Вы на протяжении ближайших двух-трех лет будете нам нужны. У вас есть люди в парижских эмигрантских кругах?

– Это залог вашей жизни.

– В какой сопроводиловке?

– Это наше словечко, надо бы знать. В бумаге, которую передадут мои люди вместе с вами в штаб, в Читу, а затем в Москву.

– Меня отправят туда?

– Конечно. И если вы вздумаете шутить по дороге, вас пристрелят. Это я вам обещаю. А что делать? В вашей профессии, как вы говорите, самое опасное – заиграться…

– Бросьте, Кирилл Николаевич, пойдете.

Когда Гиацинтова увели, Исаев спросил:

– А как я туда с пустыми руками приду? По легенде ж я зверя преследую.

– По чему? – спросил Суржиков уважительно.

– По легенде, – улыбнулся, вздохнув, Исаев, – есть такое у нас словечко…

– Мы сначала думали вас вязать, – сказал Суржиков, – больно вы на харю-то аккуратный. Сомнение было взяло. А что касаемо зверя, так мы изюбренка подстрелили, можем отдать, чтоб вам не с пустыми руками…

Дверь Тимохиного зимовья открылась, Исаев сделал шаг в комнату, забитую сыщиками и следователями, и упал.

– Двадцать километров пер, – прохрипел он, – никто встретить не смог, сволочи! Спать хочу. Там, в тайге, еще большой лежит – по следам найдете.

И, сняв шапку с мокрой головы, он лизнул сухим, шершавым языком снег, занесенный кем-то из сыщиков в заимку.

Стало очень тихо.