Здесь нам предстояло переждать несколько дней. Князьков сразу выставил посты и приказал рыть землянку. А мы со старшиной Шуваевым сели на его повозку и поехали за акушеркой. Когда уже собирались, Иван Никифорович будто невзначай проговорил:
— Пусть с нами вон тот хлопец до села доедет, — бригадир показал на Пашу. — Он знает, где я живу. Бабы хлеб испекли, принесет вам свежего.
Я понял, Иван Никифорович не против, что его дочь хочет встретиться с Пашей. Князьков согласился. Пашка, весь заулыбавшись, вскочил в повозку.
Он, наверное, всю ночь не спал, о Варе думал.
Акушерка Батаева Клавдия Марковна, высокая, широкоплечая женщина, лет тридцати пяти (кобыла! — как окрестил я ее со злости), ехать с нами наотрез отказалась. Выслушав старшину и задав несколько вопросов, коротко проговорила:
— Их к врачу надо.
— А где он, врач? В Дятьково немцы. Может, покажете, где есть ближе?
— У меня две дочки и мать. За эту прогулку германцы всю семью постреляют.
— Помрут мужики без помощи. А вы, Клавдия Марковна, акушерка, почти хирург.
Инструментами владеете. Никто не узнает, что вы нам помогли.
— В селе ничего не скроешь. Через день все знать будут, что я раненым красноармейцам помогала.
— Собирайтесь, — коротко сказал старшина, — и сумку свою санитарную не забудьте.
— Никуда я не поеду! — женщина смотрела на нас с нескрываемой злостью, а потом накинулась на бригадира: — А ты, Иван, все выслуживаешься. Из бригадиров в председатели метишь! Поздно уже. Немцы тебе другое место присмотрят.
Выпивший с утра бригадир недобро прищурился.
— И где ж мне это место будет?
— Где-нибудь повыше. Они найдут.
— На березовый сук намекаешь? — надвинулся на нее бригадир.
— Цыть! — прервал обоих старшина. — Я командир Красной Армии и тебя, Клавдия, не в кусты тебя тискаться зову. Считай, приказ командования. Пять минут на сборы. Все инструменты, лекарства не забудь. А твоих фрицев я на гусеницы десяток уже намотал и столько же из пулемета перебил. И тебя пристрелю, на отродье твое не гляну.
Дочки, лет двенадцати, конопатые, в одинаковых шерстяных кофточках, заревели в голос.
Шуваев оглядел всю семью акушерки и добавил:
— Какое лекарство или инструмент забудешь, пеняй на себя! Шевелись.
К своим ехали, торопясь. По дороге хлебнули самогона. Немцев видно не было. Только иногда пролетали небольшими группами самолеты. Акушерка молчала. Зато никак не мог прийти в себя бригадир. Шуваев хлопнул его по плечу:
— Брось, Ваня. Война сразу показывает, кому какая цена.
