"
"Взрыв был такой огромной силы, что Воронцов в какое-то мгновение почувствовал, как его измученное усталостью тело теряет вес и притяжение земли и, словно сухой лист, затерянный среди травы и, казалось, надежно прилипший к приютившей его почве, невесомо поднимается и летит куда-то прочь. Он ударился каской о какой-то предмет. Поднял голову и увидел перед собой знакомые сапоги. Стоптанные донельзя и расквашенные на болотах до такой степени, что, казалось, снимать их уже нельзя, развалятся, они лежали неподвижно. Сапоги принадлежали Добрушину, оставленному позади, за протокой и дамбой, коноводом.
Почему он здесь? Воронцов вскочил на колени и увидел, что Василий Фомич, самый пожилой солдат его роты, которого, конечно же, не следовало брать в этот рейд, лежит, вытянувшись во весь свой невеликий рост. Кто-то из своих уже приготовил его тело. А может, и сам лег, почувствовав, что умирает. Над левой бровью небольшая, размером с пуговицу, рана. Рана еще живая, в ней что-то пульсировало, и вниз по виску стекала вязкая струйка.
– Что ж ты наделал, Василий Фомич? – сказал, глядя ему в лицо, Воронцов. – Зачем же ты сюда пришел?
Воронцов поправил сложенные на груди руки старика. Не всем убитым на войне довелось так правильно лежать. На какое-то время Воронцов забыл о раненом Темникове, которого срочно надо было перевязать и отправить в тыл. Он смотрел на своего верного связиста и корил себя за то, что взял его сюда, в этот негаданный рейд за линию фронта. Ему сразу вспомнились слова Василия Фомича, который, с улыбкой восхищения глядя на молодых бойцов, всегда говорил: «Оно да, война дело молодецкое.
А мы, старики…» Что ж ты, отец, голову-то под пулю подсунул так неурочно? Зачем сюда пришел? Ведь тебе где приказано было находиться? При лошадях. А ты… Услышал стрельбу, молодым пришел помочь…
Кто-то толкнул Воронцова. Что-то сказали на ухо. Он подвинулся, подтащил за собой автомат. Оглянулся. Екименков и санинструктор Веретеницына бинтовали плечо Темникова. Веретеницына… Откуда здесь Веретеницына? И тут Воронцов обратил внимание на то, какие руки у его мертвого связиста.
Огромные ладони Добрушина, как-то нелепо, по-стариковски раскорячившись, прикрывали одна другую. Видать, такими и застала их смерть. Толстые пальцы с лопнувшими неровными ногтями, казалось, тянулись куда-то, словно все еще пытались выжить. Им, этим мозолистым рукам, пропитанным ружейным маслом, въевшимся во все поры, умевшим делать и фронтовую, и любую другую работу, все еще хотелось трудиться.
