С каждым шагом тропа становилась черней, и вскоре под ногами блеснула вода. Воронцов свернул на обочину. Оставлять следы, тем более здесь, где они должны взять проводника, было опасно.
Все верно, вон они, клади. Две ольхи, скрученные проводами, лежали поперек речушки, связывая две тропинки на противоположных берегах. С той стороны тропинка была песчаная и не такая сырая, как здесь, в болоте."
"Он сделал знак Кондратию Герасимовичу, и тот сразу свернул в сторону от тропы, облюбовал толстую ольху и замер за нею. Воронцов решил перейти речушку и затаиться в зарослях сирени.
Сиренью зарос весь склон. При необходимости там можно будет окопаться, а также скрытно передвигаться вдоль обрыва и ручья. В Чернавичи пойдет Екименков. Пока все шло по плану. Воронцов оглянулся на своего «каминца»: фельдшер осторожно шел вдоль заболоченной тропы по сухой прошлогодней листве с немецким карабином за спиной, поношенная серо-зеленая форма с нарукавной нашивкой в виде Георгиевского креста в белом поле с желтыми буквами «РОНА», зеленые погоны с красной выпушкой, такие же темно-зеленые петлицы с продольной белой плоской и белой пуговицей.
Когда Екименков переодевался, Лучников ехидно пошутил, что форма предателя родины ему очень даже подходит… Екименков мгновенно побледнел, отвернулся и ничего не ответил. А Темников поправил усы и сказал всем, стоявшим рядом:
– Вот что, ребята, до конца операции этому трепачу табаку не давать. И тушенку пускай жрет из отдельной банки.
Егорыч был человеком добрым и такие резкие слова произносил не часто.
Он редко кого осуждал, даже в тяжких проступках своих товарищей старался видеть житейскую необходимость или какой-нибудь простительный мотив. Но если он произносил приговор, во всяком случае в первом взводе, то этот приговор всегда приводился в исполнение.
В схватку своих подчиненных, которая, мгновенно вспыхнув, так же резко и прекратилась, Воронцов вмешиваться не стал. Все и без него пошло по правильному пути. Лучников в последнее время стал беспокоить его все чаще. Было что-то потаенное в этом человеке.
Какая-то злая тайна, которую тот не доверял никому и которая угнетала его, но он все же терпел ее, словно дожидаясь какого-то решительного часа. Прятал, маскировал свою тайну шутками-прибаутками, притворным вниманием к старшине Веретеницыной.
– Давай, Екименков, вперед. Имя запомнил?
– Василий Семенович Рогуля. Тридцать лет. Среднего роста. Глаза серые. Худощавого телосложения. Найду. Приказ будет выполнен, товарищ старший лейтенант.
