Сибирская амазонка

Прикрыв чашку ладонью, принялась быстро-быстро креститься двумя перстами и визгливо, на удивление звонко, кричать:

— Изыди, сатана! Отчепись, анчихрист!

— Бабушка, — Алексей поднялся на ноги, — я только спросить хотел…

Но старуха продолжала голосить и даже плюнула в его сторону. Из сеней показалась хозяйка, из горницы — хозяин.

Алексей виновато развел руками:

— Я ведь только поздоровался.

— Бабка у нас по старой вере живет, — вздохнул хозяин, — даже пищу отдельно принимает. За печкой у нее и молельня своя.

Туда нам ходу нет. И блажит, если кто из чужаков подходит. Видишь, миску закрыла. Боится, что бесы в ее кашу проникнут.

— Раньше она в скит ходила на моления, верстах в пяти от села, а после его солдаты сожгли, так она теперь дома молится, — подала голос хозяйка и сокрушенно вздохнула:

— Я хотел про книгу спросить, ту, что на божнице лежит.

Узнать, сколько ей лет? — пояснил Алексей свой интерес к бабке.

Лицо старика неожиданно изменилось. Он смерил Алексея подозрительным взглядом.

— Тоже, что ль, про древние книги разведать хотите?

— Хочу, но почему — тоже? Разве до меня кто-то еще о них спрашивал? — насторожился Алексей.

— Да, было дело! — пробурчал нехотя старик и посмотрел на Гаврилу.

— Говори, дед! Им можно, — успокоил его казак.

Дед крякнул, почесал в затылке и нехотя стал рассказывать, но глаза старательно отводил в сторону, из чего Алексей сделал вывод: он знает гораздо больше и говорит, только чтобы отвязаться от назойливого горожанина.

— По прошлом лете заявился к нам один городской.

По всей округе рыскал, про книги древние спрашивал. Особливо про Четьи минеи и те, что рукою писаны. В скиты пытался попасть, да к пустынножительным заимкам пробиться, но не получилось. Туда ему дорог не показали. Тогда он бабок наших принялся обхаживать, тех, что бобылками живут. К мамке моей тоже наведывался, так я его так пужанул, что он до угла бежал и все оглядывался, не догоню ли. У старух в загашниках, конечно ж, кое-что имеется, но разве они выдадут божьи книги никонианину, псу шелудивому. Для них все, кто щепотью крестится, — псы вонючие да изверги рода человечьего.

Одну бабку, Измарагду Арсеньеву, каким-то образом уломал, решилась она показать ему какие-то книги, а после вроде учуяла от него запах табака и наотрез отказалась даже из избы выйти.

— А как он выглядел? Как представился? — быстро спросил Иван и переглянулся с Алексеем.

— Мне он не представлялся, поскольку никакого заделья ко мне не имел.