Акинфий не усидел на месте. Шаркая сафьяновыми туфлями, стал ходить по опочивальне.
– Как через людей дознано, енерал руду медную опробовал. После пробы сочинил донос в столицу и ради скрытности решил отправить дирехтору берг-коллегии с сановным немцем.
– Дальше-то что?
– Обрядил я верных ребят башкирцами. Тюкнули немца. Упокоют его теперь в уральской земле. Парни обладили наказ без ошибки.
– Добро. Возьмешь полсотни серебром себе, а парням, на всякое рыло, по семи рублей.
– Вещички советника и бумага с доносом теперича у парней.
Скоро в Невьянск доставят. Карманы убитого самолично обшарил. Ничегошеньки в них не нашел... Все как по маслу. А офицерик-то не из храбрых.
– Молодец, Шанежка! Уши у тебя хорошие. Не услышь ты про все сие вовремя – беспокойства бы не обобраться!"
"– Дознатчика, что в крепости, тоже наградить надобно.
– Беспременно! Щедро отсыплем. Услуг никаких забывать не следует. Сослужил ты мне нынче службу – не службишку!
– А как же иначе? Служу верой и правдой. Твое хозяйское горе – мое горе.
Шанежка вдруг замолчал, заметив на полу монашеский апостольник. Нагнулся, поднял и ухмыльнулся. Акинфий вопросительно смотрел на своего верноподданного.
– Узнаешь, что ли, эту монашескую справу? Кто монашке этой допрос учинял?
– Мои молодцы. Сам я при этом тоже был.
– А обыскали перед тем?
– Под рясой много не утаишь!
– Эх вы, вороны. Не утаишь! Рясы боитесь? Она под ней донос на меня хранила.
– Чей донос?
– Огонь его прочитал, да мне не сказал.
– Ну и девка! И дам же я ей теперь перцу.
– Поутру я ей сам по-хозяйски исповедь учиню. Душу вытрясу, а доносчика узнаю. Умом да смекалкой ты, Шанежка, не обижен. Немца с доносом Татищева за сто верст унюхал, а девка тебя перехитрила, сумела рясой тебя в обман ввести... Ступай да зайди на кухню, вели мне малинового квасу принести.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Над лесными урочищами по берегам Кушвы всходило радостное, весеннее солнце, расписывая небеса цветными, чистыми и прозрачными тонами.
На Каменный пояс пришли последние дни апреля.
Дружная весна, растопив сугробы, рушила последние убежища старой хозяйки – зимы. Горячие припеки солнца обсушивали почву, перенасыщенную влагой. Пробудившаяся земля, еще объятая истомной дремотой, лениво нежилась под первыми лучами нового утра.
На пушистых пихтовых и еловых лапах еще блестели по утрам последние ледяные сосульки; от прикосновения солнечного луча они роняли частые слезы. У сосен топорщились иглистые пучки ветвей.
