– Ишь как сразу насторожился! То-то, слуга хозяйский! Глядишь на меня, как ястреб на цыпушку."
"– Зря плетешь, хозяюшка. Лучше ладом сказывай, куда собралась. Давно чую, о чем помышляешь.
– Правду сказать?
– А это уж как бог тебе на душу положит.
– Нет уж, лучше помолчу.
– На все будто хитра, а помыслы таить не наторела. Очи выдают.
– Какие помыслы? Что ты, Савва? Мне ли от тебя тайны скрывать?
– Стало быть, не волка во мне видишь?
– С зимы я в тебе волка видеть перестала. С того вечера, когда рассказал, как мужа моего зарубил, а меня хозяину отдал.
– Что же рассказал, отвел душу грешную. Углядел тогда в твоих очах тоску по вольности. Молодость твою пожалел, да, видать, толку мало.
– Почему думаешь, что толку мало? Ведь я, Савва, бежать решилась.
– Давно бы так.
– Пошто не крестишься от страху перед хозяином?
– Говорю тебе: на волю давно пора.
Сусанна засмеялась.
– Смехом боль душевную лечишь?
– Пошутила я. От вас разве убежишь?
– Значит, все-таки боишься меня? Привыкла в любом человеке доносчика видеть?
– Отворишь мне ворота, когда побегу?
– От опочивальни твоей до моих ворот не близко.
Сперва надо суметь из дому уйти.
– Из дому – сумею.
– Тогда к воротам не ходи. Ладнее место есть. Про то место теперича здеся только я один знаю. Хозяин и тот, наверняка, про него позабыл.
Савва задумался, вздохнул тяжело.
– Вот слушай! По саду пойдешь мимо беседки с голой мраморной бабой. Свернешь в ложок с сосенками, а по нему – до самой стены. Калитку отыщешь. Сейчас она на запоре. А ключик от нее я сохраняю.
Понадобится она – скажешь загодя. Я и отворю. Из калитки выйдешь в нейвинский лог, а по речке до мельничной запруды рукой подать. Поняла? Завтре на досуге погуляй по саду... Проверь Саввины слова. Помни: за мельницей куда хочешь подашься... Куда пойдешь-то?
– Пока не знаю.
– То-то вот и оно. Значит, про то он один знает, да помалкивает.
– О ком речь ведешь?
– Ошибки бы какой не дал Прокоп Акинфич. Молод и горяч. Он тебя готов в зубах нести за тридевять земель. Только одно беда – дороги ухабистые, да больше лесные.
– Видал меня с ним?
– Видел. Ночью. У пруда с ним обнималась.
– Не убереглась, значит?
– От меня уберечься не просто. Ночью ловчее домового шагаю. Бедовой уродилась, коли от одного Демидова к другому, зажмурясь, в руки идешь. Помогу. Беги! Под любой пыткой не выдам. Охота и мне перед смертью хоть одно такое дело сотворить, чтобы на том свете черти из меня жилы полегче тянули, сковороду подо мной послабее калили.
