Сам он стал над ее ложем, и рукой защитил глаза от свечей, чтобы лучше разглядеть ее. Она успела заметить, как осунулось и постарело лицо Акинфия.
Он не отрываясь смотрел на лежащую, а та, сжав веки, делала вид, что спит непробудно. Крыльями ворона распластались на соломе ее распущенные волосы. Под разорванной кофтой ровно и будто безмятежно поднималась грудь. Глаза окружены синевой. Руки под щекой...
Он не смог грубо разбудить спящую красавицу, единственную и последнюю свою любовь...
А Сусанна думала, что уж пора бы ей «проснуться».
Иначе можно упустить драгоценную минуту растроганности, вызванную ее беспомощной и очаровательной позой.
Женщина пошевелилась, открыла глаза, разыграла пробуждение, радость нечаянного свидания, даже игриво потянулась к своему повелителю и только уже потом, как бы осознав действительность, слабо вскрикнула и закрыла руками лицо, искусно имитируя стыд, раскаяние, смирение.
Демидов не спускал с нее глаз. Он холодно наблюдал, как она сползла с соломы на пол, встала на колени, прошептала истово и внятно:
– Родимый! Сможешь ли простить меня, неразумную?
– Ласково выговариваешь!
– Что хочешь делай, только прости.
До смерти бей, только прости мой грех невольный.
– Зачем убежала?
– С тоски. От обиды на тебя.
– Чем обидел?
– Да как же? Я всегда с лаской, а ты думы темные таишь, подозреваешь в неверности. Мне одной хочется твоей любовью владеть, а ты кинуть меня задумал, променять на другую. Вот и задумала наказать тебя, заставить тебя помучиться.
– Лжешь, подлая.
– Когда же я тебе лгала? Плохо же ты понимал меня и совсем, выходит, не любил. Только тешился, как девкой.
– Никогда в тебе правды не было. Зачем перед побегом такой ласковой змеей вокруг моего сердца обвивалась?
– Да, знать, почудилось мне, что лаской да нежностью я в твоей душе железной любовь человеческую вырощу.
Демидов ощутил прилив ярости, выпрямился во весь рост.
– Погань! Колдунья окаянная! Не ошиблась, нет. Вырастила ты во мне любовь, да только ложью и обманом. Прощения просишь? Как посмела о прощении у меня, обманутого, молить?
– Бог и тот запрета на такое моление не кладет, а ведь ты не бог, Акинфий!
– О боге вспомнила? Не поздно ли? Подумала о нем, когда ложью меня, как тенетами, опутала? Не каялась в том, что лживой лаской меня согревала? Ты, погань змеиная, была мне всего света белого милее.
Вровень с материнской была во мне любовь к тебе. Не сразу на старости во мне она пробудилась, но жить мне с ней легче становилось.
