– Послушай, Никита, не могу понять, откуда у твоего Василия в груди этакая болезнь завелась? В демидовском корне никто чахоткой не маялся. Грудь у любого из нас что кузнечный мех. Ведь даже тебя, слабогрудого, напасть эта обошла.
– От матери она у Васеньки. Род ее дохлый.
– Все на жену беды сваливаешь? Василия надо в теплые края. В италийскую землю. Болезнь его догладывает, а ты все ждешь чего-то. Лекаря своего из Тагила за Василием пришлю, пусть снарядит его и везет в тепло.
– Да ведь я сам, братец, мученик болящий.
Самому надо в теплые края.
– Твою болезнь там не лечат, злобу-то. Больно ее в тебе много.
– А в тебе ее мало?
– Уж и окрысился!
– Зачем коришь скупостью? Обидеть норовишь больного брата? Ты жалеть меня должен.
– Не обучен. Матушка, покойница, о том не позаботилась.
Акинфий поднял глаза на стену и только теперь осознал, чего не хватает на ней... Спросил сурово:
– Где отцов портрет? Куда перевесил?
– Вовсе убрать приказал.
– По какой причине?
– Глаза! Глядит он, глядит... Никуда от них не уйти.
Не стерпел. Убрал.
– Плохи дела, Никита, ежели отцовых глаз бояться стал.
– Дом-то, поди, мой?"
"– Твой. Все здесь твое. Кафтан палевый – заглядение. Ласточки на стенах золотые. Все твое, а не демидовское. Веселенькое, как у бабы в опочивальне. Ты первый из нас к веселой иноземщине потянулся. На дворец поглядишь – снаружи вроде демидовский, а внутрь шагнешь – будто в лавку к поставщику короля французского попал. Табакерка, мною подаренная, тебе как раз подходит. Мне-то оно не ко двору.
– Не глянется тебе, как живу?
– До тошноты не глянется. Одна вещь во всем доме мне по душе. Вот эта столешница. В ней знаки, что нога Демидовых уже на Алтае.
Никита, слушая брата, избегал его взгляда, как недавно избегал отцовских глаз с портрета. Акинфий встал и потянулся.
– Поутру домой подамся.
– В который дом-то?
– Да теперь в нижнетагильский.
– Невьянск разонравился?
– Не то. Просто пора Тагил по-демидовски налаживать. Чую, что там родовое гнездо для потомства надо вить.
Невьянск по указке отца построен и излажен, а Тагил я по-своему поставить намерен.
– Косую башню не отец задумал.
Акинфий насторожился.
– Про нее-то зачем помянул?.. О башне нечего толковать, она-то не подведет. А вот своих кержачек наловленных ты, Никита, должен немедля на волю отпустить.
– Это почему же так, вдруг? Ни с того ни с сего?
– Не время сейчас Татищева дразнить. Кержаки у генерала в великом почете. Он им многое прощает и с рук спускает.
