Ласкольник и словом не выдал, что именно он узнал от неудавшегося похитителя, ее семья в один прекрасный день собралась и переехала в Манделлен, Бердеф появлялся и исчезал, когда хотел. Она ощущала себя словно кусок деревяшки, попавший в ручей и теперь несущийся в неизвестность.
А потом легли снега, и в несколько дней все замерло. С месяц все сидели на месте и кисли в предположениях. А это никогда не обещало ничего хорошего.
Ласкольник продолжил:
– Следующие десять лет я развлекался в столице как один из Совета Первых.
Я обрел союзников по интригам, увеличил число врагов, отдавших бы половину состояния, только бы меня уничтожить. Но, пока армия стеной стояла за меня, а император принимал меня днем и ночью, я оставался слишком крепким орешком. И мне это было по нраву. Власть, унижение врагов, награда лояльным людям, взгляды и шепотки, когда я шел коридорами императорского дворца. И мысли – это я, варвар из восточных степей, ублюдок, не знающий собственного отца, хожу в шелках и бархате по полам из алебастра, а вы сгибаете выи, сукины дети, – закончил он сквозь стиснутые зубы.
– И случилось так, что женщина, которая некогда приказала отравить моих лошадей и сына которой я убил, потеряла и двух остальных. Я не имел к их смерти никакого отношения, на сей раз это была не моя игра, но, когда последний из ее сыновей погиб, заколотый стилетами наемных убийц, она повстречала меня в коридорах и проговорила: «Ты такой же, как и мы. Мы выиграли, генерал Ласкольник».
Кайлеан посмотрела на окружающие его лица.
Все выглядели заинтересованными рассказом командира, словно слушали его впервые. Даже те, кто ездил в его чаардане с самого начала.
– Помню, что, услышав эти слова, я остановился как вкопанный и некоторое время не мог и с места сдвинуться. Бормотание старой, сломанной женщины в траурном платье, без малого обезумевшей от боли, не могло ничего значить, однако я почувствовал себя так, словно меня стеганули кнутом по спине. Я подошел к ближайшему зеркалу и взглянул в лицо чужаку. Гладковыбритому, с напомаженными, модно обсыпанными золотой пылью волосами, в бархатном кафтане и вышитом шелковом плаще.
Чужаку, которого я не узнавал. Глаза, словно кусочки стекла, твердые, безжалостные и холодные: были это глаза кого-то, кому я не доверил бы и обрезанного орга. Передо мной стоял один из тех, кого я некогда презирал, – интриган и дворянин. И правда такова: я сбежал из столицы не от интриганов, которые против меня злоумышляли, но от тех интриг, чьим творцом был я сам.
