Скажи миру – «нет!»

Они двигались неловко, потому что на левой ноге выше щиколотки и у того, и у другого сидела деревянная колодка, из-за которой приходилось подволакивать ногу и вообще ступать как-то боком, еле-еле. Напрягаясь, мальчишки вытащили лодку на берег, и только тогда тот, с арбалетом, соскочил на песок, придерживая шпагу. Бросил закованным две большие сумки и махнул рукой по берегу, что-то сказав по-итальянски. Они побрели в разные стороны, а арбалетчик уселся на носу лодки и, отложив оружие, достал откуда-то со дна какую-то еду, начал со вкусом лопать.

Нас разделяло метров десять – мало, но вполне достаточно, чтобы он успел схватить оружие и выстрелить. И слишком, пожалуй, много, чтобы я сумел точно попасть ножом…

Двое… рабов (мне понадобилось усилие, чтобы даже мысленно назвать мальчишек этим древним словом) занимались тем, что драли мидии с прибрежных камней, собирая их в кожаные мешки. Когда темноволосый свернул было за скалу, надсмотрщик, лениво подняв арбалет, выстрелил в ту сторону – стрела свистнула над плечом парнишки, и он съежился, подавшись назад.

А Тезис бросился вперед. Сразу же, с остервенелым лицом. Я видел, как надсмотрщик схватился за арбалет, бросил его, выдернул шпагу… Ни о каком поединке тут не могло быть и речи. Пока Тезис рубился с ним, я, подскочив сбоку, подсек ему левую ногу. Раненый невольно взмахнул руками; Франсуа размашистым, свирепым ударом сабли снес ему правую руку над локтем, а через секунду Тезис, пинком в грудь повалив искалеченного надсмотрщика, приколол его к песку яростным отвесным ударом.

И, вырвав клинок из судорожно содрогающегося тела, следующим взмахом отсек еще живому парню голову.

С разных концов пляжа, выпрямившись, на нас изумленно смотрели рабы.

Нет. Теперь – свободные.

Хорошо, что с нами не было девчонок – выслушав Збышека и Светана, они бы начали требовать немедленного штурма. Ну, если честно, я и сам с трудом удерживался от такого шага.

Пятнадцатилетний варшавянин Збышек пробыл в рабстве всего два месяца, но за это время его довели до чудовищного состояния.

Сейчас он пребывал в истерике – плакал навзрыд, трясся, не воспринимал обращенных к нему вопросов и не мог остановиться, несмотря на то, что Богуш не отходил от соотечественника. Черногорец Светан был младше на год, в рабстве находился больше года, но сохранил трезвый рассудок, ненависть к «хозяевам» и даже определенное достоинство.