Скажи миру – «нет!»

Безо всякой задней мысли, конечно, но я нахмурился, наблюдая за красивыми движениями Джека и моей девчонки.

– Подкрался к девочке-подростку, – пробормотал я, поднимаясь. – Эх, пропадай моя телега, экипаж машины боевой! Подвинься, Джек!..

…Вообще-то плясать на пустой (не первый день) желудок тяжеловато. Поэтому скоро все вновь сидели по местам, отдыхая после вызова, брошенного ночи, смерти и зиме, и слушали, как поет Басс…

…– А может, ты споешь, Олег? – предложила Наташка Мигачева. – Ты же вроде бы научился играть?

Басс, подлец, немедленно протянул мне инструмент.

– Но петь-то я лучше не стал, – заметил я, бросив на него многообещающий взгляд.

– Спасибо, Тань, – невозмутимо ответил я, принимая инструмент, – я постараюсь аккомпанировать погромче.

Я в самом деле разучил знаменитые «три аккорда», которыми можно сопровождать любое пение вообще. И сейчас аккуратно подобрал их, а потом, решившись, негромко запел – едва ли не впервые так, один и при всех, запел то, что пришло мне в голову неожиданно:

И я услышал, как Танюшка поддержала, негромко, чтобы не глушить меня, но ясно и умело:

…Краем глаза я заметил, что Сережка Лукьянко поднялся и вышел наружу из нашей загородки.

Вышел и вышел (ну, может, в туалет?), но я все-таки был князем – и меня словно толкнуло.

– Я сейчас, Тань, – пробормотал я уже начавшей укладываться Танюшке. Она проводила меня спокойным взглядом…

…«Снаружи» все падал и падал снег. Я на миг прикрыл глаза, посмотрел.

На сугробах чернели ямы следов – Сергей ушел в лес, и я, тут же провалившись почти по пояс, зашагал за ним, мысленно ругая себя и держа ладонь на рукояти даги, а главное – пока что не очень понимая, что это Серого понесло в лес и за каким чертом я иду следом.

Сергей, как оказалось, ушел недалеко. Мне сперва показалось, что его тошнит – он стоял между двух деревьев, упершись в них ладонями без краг, и спина, обтянутая меховой курткой, вздрагивала. И лишь подойдя ближе, я понял, что Серый плачет.

Он услышал меня, обернулся. Слезы блестели на щеках дорожками, лицо подергивалось. Я думал, что он сейчас заорет на меня, но вместо этого Серый вытянул ко мне руку:

– Потрогай, – тихо сказал он, проглатывая рыдание. – Потрогай!

– Ч-что? – не понял я.

Я молча слушал его. Действительно, что я мог ему сказать? Больше того, горькие, горячие слова Серого рождали и во мне бессмысленное протестное чувство – до скрежета зубов.