Скованные

Предполагается теперь мой черед что-то говорить?

Коротко и по факту. Возможно сухо, но как смогла. Не до выбора интонации, когда все внимание против воли концентрируется в одном месте.

— Взял квартиру только из-за этой крыши.

Проклятье! Почему голос Макса настолько сексуально хрипит? Где этому обучают? Кто? Их надо сжечь.

Протянула в ответ нечленораздельный звук. Огни расплывались, смазывались, словно я безостановочно крутилась на месте.

Надо отвлечься, как обычно.

— Ты обещал рассказать, — кашлянула в попытке вернуть голосу равновесие.

Сквозь толстую сетку плетеного кресла фигура Малина делилась на сотни мелких кусочков. Только вытянутые ноги доступны обзору без помех.

— Сначала договоримся.

Два слова невероятно напрягли, не считая общего сексуального напряжения.

— Ты не будешь орать, бить, крушить.

Такие слова перед хорошими новостями не звучат. Я никогда не проявляла эмоции подобным образом. Кричать могу, а остальное — нет.

— Я не стану тебя убивать, все равно не смогу.

На время речи даже удалось отстраниться от бушующей в животе истомы. Я почти привыкла к ней… м-м… нет. Невозможно привыкнуть, можно только смириться.

— Кристмал написал через три дня после нашего визита, и уже раза четыре поинтересовался, когда мы приедем.

Сдавила кружку, смотря на рассыпавшиеся огни ночного города. Руки окаменели, зубы до боли вдавливались друг в друга.

Я так и думала. И не хотела в это верить.

— Я догадывалась, — озвучила вслух на удивление спокойно.

Внутри стальной комок, но на крик не сорвалась. Это успех.

Возбуждение приглушилось, отойдя на второй план, хотя активизирующий его запах не пропал.

Макс подался вперед, чтобы заглянуть мне в лицо. Озадаченный взгляд мог быть забавным в другой ситуации.

— Твое спокойствие напрягает больше криков.

О, я бы высказала все, что думаю, так, как умею лучше всего, но почему-то не хочется.

Моральная усталость? Опустошенность? Понятия не имею, что это.

Отвернулась от бледно-желтых глаз.

Проклятье, истинность все равно берет свое растекающимся запахом, молекулами проникшим в кровь. Они безжалостно отравляют организм. Мутировавший вирус: для других не опасен, а для меня — неизлечим. Почти.

— Не хотела думать, что это правда, — отхлебнула горячий чай, на языке остался привкус малины и мяты. — Не хотела считать, что ты намеренно обманываешь меня.

— Я взял время подумать.