Сладкий хлеб мачехи

— Ой, да где ты таких счастливых видела, скажи? Ты посмотри, что вокруг творится! Как только благополучная замужняя баба начинает успешно заниматься бизнесом, тут же разъяренный супружник ее на место ставит — то недвижимость отнимает, то деньги, то детей… Оно тебе надо?

Прикусив губу, Инга сделала странный жест рукой — будто смахнула слезу со щеки. Вздохнув, помолчала немного, потом, сев поудобнее и выпрямив спину, решительно заговорила:

— Нет, Кирилл. Со мной все будет так, как я этого хочу.

Пусть и вопреки. Он мне нужен, понимаешь? Я его не отдам. Не отдам, и все.

Пусть я не умею быть душечкой-лапушкой, пусть я прямая и грубая, но я пойду своим путем. Тоже прямым и грубым. Я ее уберу.

— Как — уберешь? В каком это смысле? — насмешливо распахнул он на нее глаза.

— В простом. Уберу ее, убью двух зайцев. И соперницы не будет, и Вадим автоматически станет вдовцом. Никаких разводов ждать не надо.

Отшатнувшись, Кирилл помотал головой, потом улыбнулся недоверчиво:

— Э, ты чего… Это ты гонишь, да?

— Нет, я не гоню, Кирюша.

Я говорю совершенно серьезно. Я сознательно беру на себя такой грех. А уберешь ее ты, Кирюша.

— Я?! В каком это смысле?

— В прямом.

Хмыкнув, он замолчал, с трудом сглотнул и зашелся сухим жестким кашлем, вытаращив на Ингу перепуганные глаза. Потом со свистом вдохнул в себя воздух, проговорил сдавленно:

— Э, нет… Нет, дорогая сестрица, мы так не договаривались! Чтоб я такими делами… Да никогда, слышишь? Иди вон, киллера найми, если так приспичило! А я… Чтобы я… Нет, ты точно с ума сошла! Тебе к врачу надо! Нет, как это тебе в голову пришло…

Инга сидела, не моргая, смотрела спокойно, будто ждала, когда закончится его эмоциональный всплеск.

Когда Кирилл снова зашелся сухим кашлем, протянула руку, поколотила его ладонью по спине, потом заботливо заглянула в глаза:

— Ну как, Кирюш, лучше тебе?

Обыденная заботливость вопроса, видимо, совсем доконала его своей циничностью.

Несчастное опухшее лицо с проклюнувшейся синевой щетины сползло вниз, глаза из-под домиков бровей смотрели на сестру затравленно, будто она держала дуло пистолета у его виска. И голос прозвучал на жалостливой высокой ноте, как в детстве, когда он выпрашивал у нее прощения за опрокинутый на подол платья стакан с морковным соком.