След бури

Хальвдан, который долгое время угрюмо помалкивал, постепенно стал ворчать, дескать, Кирилл в первый же день довёл войско до раздора. Как они теперь будут сражаться бок о бок? Бажан безмолвно его поддерживал.

Сам же Кирилл на словесные выпады верега старался не обращать внимания. Сам знал, что с наказанием погорячился. Но в тот момент оно казалось ему самым справедливым. А на следующее утро, промаявшись полночи без сна, он чувствовал себя так, будто по нему проехался гружёный обоз — и дело было вовсе не в усталости от долгого дня.

Голову озарило запоздалое благоразумие — но было уже поздно. Чуть пришедшие в себя за ночь Медведь и верег Дьярви после побоев продолжать путь никак не могли.

Тогда, тихо подозвав к себе Лешко, Кирилл приказал вернуть отобранный накануне меч кметю. Может, это хоть как-то поможет ему скорее оправиться.

За несколько дней слегка приноровившись к порядком заметённой дороге, войско теперь шло гораздо более споро. На привалы останавливались нечасто.

Но, так или иначе, и лошадям, и людям время от времени нужен отдых. Поэтому, как только войско, пополнив припасы, миновало последнюю деревню большого племени Рысей, расселившегося от Кирията далеко на юг, Кирилл распорядился устроить длительную стоянку на ночь. Чуть погодя он обошёл обширный лагерь и с удовлетворением отметил, что настрой ватажников стал не столь напряжённым, как пару дней назад. Знать, притупились воспоминания, избитых воинов отжалели, свершившуюся несправедливость обсудили вдоль и поперёк. То и дело Кирилл всё же чувствовал на себе тяжёлые взгляды, но их стало много меньше.

Однако смутная тревога, что поселилась внутри ещё до отбытия за ворота детинца и часто не давала заснуть, всё никак не отпускала. Мешала, как заноза, которую не удаётся подцепить и достать из-под кожи. Даже проходя по лагерю, Кирилл невольно озирался: как бы не подойти слишком близко к мальчишке-вельду — ведь тот мог оказаться где угодно. Да, Младе было приказано надзирать за ним внимательно, но случается всякое.

Очень уж не хотелось снова испытать то, что уже однажды довелось. Тогда всё словно трескалось, расползалось на части одной огромной раной, тонуло в глубокой боли, рвущей тело. После случившегося даже мир вокруг утратил часть красок, стал тусклым и мутным. Эта муть то становилась непрогляднее, то отступала. В самые тяжёлые моменты Кириллу невыносимо хотелось позвать к себе Младу, чтобы развеять её.