След лисицы на камнях

Макар написал ей, и на следующее утро выехал из Камышовки в Москву.

– Странно, что вы меня о нем спрашиваете.

Они встретились в кафе неподалеку от ее работы; женщина с нескрываемым удивлением рассматривала человека, который интересовался ее детскими воспоминаниями. Она была высокая, нескладная, с длинной лошадиной челюстью и добрыми испуганными глазами под густой челкой, до карикатурности усугублявшей ее сходство с лошадью. Илюшин ощущал исходившую от нее тревогу. Он заподозрил, что Бурляцкой есть что скрывать, но быстро понял, что она его попросту боится.

«Правильно сделал, что не послал Бабкина».

Макар подключил все свое обаяние. Не вдаваясь в детали, он рассказал, что занимается делом об исчезновении человека в Камышовке. Женщина слушала сперва настороженно, но понемногу любопытство брало верх. К концу его истории взгляд ее больше не прыгал в сторону входной двери.

Когда она успокоилась и начала улыбаться, вместе с испуганным выражением исчезло и сходство с лошадиной физиономией; перед Макаром оказалась милая, умная, застенчивая женщина.

– Конечно, я помню Савелия… Как вы сказали, его фамилия? Кужма! Надо же, не знала. Удивительно: столько лет жили рядом. Мы все называли его Савкой. Он никогда не обижался. Я думаю, в наше время ни один разумный родитель не отпустил бы своего ребенка с алкоголиком, и… давайте начистоту: он был странный старик. Не очень чистоплотный, любитель покривляться. У него из носа торчали седые волосы кустами.

Это было довольно противно, но почему-то жутко мне нравилось.

Илюшин засмеялся. Она смущенно улыбнулась в ответ.

– Да, он любил болтать всякое… Знал множество народных сказок, малоприличных, откровенно говоря. Но в его изложении они не звучали похабщиной. Позже, во взрослом возрасте, я прочитала их и поразилась тому, как деликатно он сглаживал для нас, детей, грубые места. И никогда не сквернословил. За все годы я ни разу не слышала, чтобы он выругался.

– Ни капли, – ответила Бурляцкая, не задумываясь.

– Меня к нему тянуло, как к чему-то не совсем приличному, чего не было и не могло быть в моей городской жизни… Родители были строгими, и свободой я наслаждалась только в Камышовке. А с Савелием было весело. Он, кажется, не придавал никакого значения разнице в возрасте между собой и детьми. Но иногда… – она замялась. – Иногда он говорил ужасные вещи. В конце концов я попросила, чтобы меня больше не отправляли в деревню.