След лисицы на камнях

Даже я не смогу тебя защитить!

Иногда морок, держащийся годами, разрушается от одного-единственного слова.

– Защитить? – переспросила Таня.

Она вдруг первый раз в жизни увидела их пару со стороны: измученная женщина и мужчина, питающийся ее страхами; мужчина, который подвесил ей на ноги пудовую гирю и нахлестывал по спине кнутом.

Таня вышла на балкон и достала из шкафа чемодан. Слава наблюдал за ее сборами со скептичной ухмылкой, но когда она начала складывать принадлежности для рисования, забеспокоился.

– Ты что, обиделась? Твои амбиции не выдержали моих трезвых речей?

На нее снизошла благодатная опустошенность: больше не имело значения, что говорил и делал этот чужой человек. Она собрала самое необходимое и вызвала такси.

– Если перешагнешь порог, я тебя обратно не пущу, – пригрозил Слава.

Таксиста она попросила отвезти ее на вокзал. Среди потока суеты, в котором Татьяна когда-то могла стоять часами, ей легче думалось.

К друзьям? Не хотелось никого обременять.

В гостиницу? Там нет нормального рабочего места, она не сможет рисовать.

Она прислушивалась к себе, пытаясь угадать, что ей сейчас необходимо. Подальше от людей, от города! В то место, где представить Славку просто немыслимо. Туда, где ее никто не найдет…

К утру она была в Камышовке.

Сегодня лес полнился звуками: треском, пощелкиванием, хрустом веток, словно они не вдвоем шагали по песчаной дороге, а в сопровождении невидимых жителей деревни. По обочинам и под деревьями лежал снег: тонкий слой, выглядевший так, словно двоечник застелил промокашкой испорченную работу с чернильными кляксами, однако грязь неумолимо проступала сквозь капилляры бумаги.

Машину брать не стали: Красильщиков предупредил, что можно завязнуть.

– …должны были насторожиться, когда узнали, что Худякова почти не общается с Возняком, – говорил Бабкин, продолжая начатый разговор. – А мы этого не сделали. Лопухнулись.

– А о чем это должно было нам сказать? Мало ли кто с кем в ссоре.

– Ты городской, поэтому не понимаешь.

– Сергей перешагнул через толстую ветку, лежащую поперек дороги. – В деревне все! Всегда! Общаются друг с другом! Могут ссориться, ругаться, по пьяни дома поджигать и глотки резать. Но когда у одного дом отстроят заново, а у другого заживет горло, они будут сидеть на поминках за общим столом и распевать песни хором. Что не помешает им на следующий день сцепиться в драке. Месяц могут люди молчать, два могут. Даже полгода, хотя это крайности.