След лисицы на камнях

Худякова промолчала, едва заметно дернув губой.

– С другой стороны, убийство Бакшаевой – худшее, что могло случиться со всеми вами.

Василий откровенно усмехнулся, словно говоря: мало ты, парень, видал в этой жизни; бывает и похуже.

– Два часа назад вон на том крыльце уважаемая Татьяна Сергеевна призналась, что это она убила Веру, – сказал Макар.

Худякова явственно вздрогнула и уставилась на художницу. Василий сделал шаг вперед.

– Они ничего не докажут! – торопливо сказала Маркелова. – Мне ничего не будет! Это недоказуемо! Слышите? – она нервно дергала воротник куртки.

– Недоказуемо!

– Таня… – пытался остановить ее Красильщиков.

– Да, убила! Не хотела Андрею такой жизни, как… нет, не важно, не имеет значения… убила – и все! И хватит об этом! Ее никогда не найдут!

Последние слова она выкрикнула с такой силой, какой Бабкин и не подозревал в ней. Словно волна прокатилась от этой женщины, окатив жаром каждого из них.

– Таня… – начал Василий.

– А ты молчи! – Она сжала кулаки и шагнула ему навстречу.

– Дрянь! Нина Ивановна тебя щадит… свои грехи через тебя замолить хочет. Тебя здесь вообще не должно быть!

– Таня, что ты… зачем ты…

– Это игра, Андрей Михайлович, – сказал Илюшин. – Татьяна, вы можете уже перестать, правда.

Она растерянно замолчала.

– Удивительная вещь – чувство вины, – задумчиво сказал в пространство Илюшин. – Оно и само по себе толкает людей на невообразимые поступки. А уж если его помножить на чувство долга, получается совсем уж дьявольская смесь. Вы назвали меня глупым, – обернулся он к художнице, – и были абсолютно правы.

Я дурак, потому что решил, будто вы хотите заполучить мужчину с большим красивым домом. Это же было очевидно! Лежало на поверхности! Мне в голову не пришло, что вас так сильно покалечило событиями двадцатипятилетней давности.

– Нет… все неправда…

– Сколько вам было? – перебил он. – Десять лет? Девять? И что он сказал вам? Чем пригрозил, ну, признайтесь уже! Я знаю, вы панически его боялись, потому что ваш поступок можно объяснить только страхом ребенка перед могущественным взрослым.

Но все-таки – что именно? – Макар прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то перед собой. – Будь я на его месте, сказал бы, что пристрелю ваших близких и ничего мне за это не сделают.

Судорожный вздох. Она стояла, тяжело дыша, и Бабкин испугался: не упала бы.

– Что происходит? – Красильщиков кинулся к ней, схватил за руку. – Макар! Таня!

Худякова и Василий замерли, не сводя с нее глаз.