След лисицы на камнях

– А вы не знали, да? – Илюшин сочувственно взглянул на старуху и бродягу. – Ну, правда: неужели вам в голову не пришло, что ребенок отказался дать показания в суде, потому что его запугали?

– Показания? – Красильщиков вытер вспотевший лоб и умоляюще посмотрел на Бабкина. – Сергей! Пожалуйста! Ну что такое, господи…

– Иван Худяков, которого Вера обвинила в поджоге и убийстве, утверждал, что не мог ничего поджечь, потому что был в лесу, – сказал он. – И сослался на ребенка, вместе с которым они собирали птичьи яйца.

А ребенок… Ну, ребенок не подтвердил.

– Она не могла, – с безмерной жалостью, поразившей Бабкина, сказал Макар, глядя на молча плачущую Татьяну. – За два года до этого Григорий Возняк убил человека, любовника своей жены; загнал в болото под дулом ружья и утопил. У этого преступления был свидетель, старый никчемный алкаш Савелий Кужма.

Худякова охнула и закрыла рот ладонью.

– Кужма выболтал то, что видел, нескольким детям. Я не знаю, зачем он это сделал. Факт в том, что очень многие были уверены: Возняк – убийца.

Так что когда Григорий поймал маленькую девочку и пригрозил, что убьет ее родных, если она скажет следователю правду, она приняла все за чистую монету. Он ведь уже убил один раз. Значит, мог сделать это и во второй.

– Это правда? – громко спросила Худякова. – Таня! Танюша! Посмотри на меня! Правда или нет?

Маркелова молча кивнула, сдерживая рыдания.

– Почему мне не сказала? – простонала старуха. – Господи, девонька! Дурочка моя бедная! Почему?

– Так ведь она считала себя виноватой, Нина Ивановна, – сказал Илюшин.

– Винила за глупость. За то, что поверила Возняку. За то, что предала дружбу.

Он взглянул на Василия в упор.

– К-какую дружбу? – тихо спросил Красильщиков. – С кем?

– Они дружили, Андрей Михайлович. В лес ходили вместе… Один подсаживал, другая забирала добычу из гнезд. У Нины Ивановны дома целая кладка птицы ремеза: нежно-белые шарики, все в веснушках. Ремез вьет гнезда на иве: плетет «варежку» из травы и подвешивает его к ветке.

Раздобыть его яйца трудно. Двадцатилетний парень не смог бы их достать. А вот ребенок – запросто!

– Да не называйте вы его так! – в сердцах вмешался Бабкин. – Какой он, к черту Василий! Иван это! Иван Худяков.

Красильщиков пару секунд ошарашенно молчал, затем размашисто перекрестился.

– Святый Боже… Да вы что, мужики, ополоумели? Ему шестьдесят! Он старик!

Василий отпустил руку Нины Ивановны и выпрямился. Острый взгляд полоснул Илюшина и Сергея.