След лисицы на камнях

Верка, Верка… Когда Петр, уже в ночи добравшись до деревни, пришел к дому Бакшаевых и обнаружил, что машина стоит под навесом, а самой Веры нет дома, он обрадовался. Отцу можно врать сколько угодно, но самому себе – к чему? Его охватила не ярость, не ревность, а счастливое возбуждение: наконец-то! Наконец-то снова будет огонь! Он чувствовал, что имеет на это моральное право. Она ему изменяет! Сам бог велел сжечь ее избу.

Но в этот раз он делал все в спешке, и вышло плохо. Ожидая, что неудачливого поджигателя станут искать, Петр сбежал в лес и даже отцу боялся показываться на глаза, лишь по вечерам выходя из леса, как дикий зверь к жилью, и забирая еду, которую Григорий оставлял для него за баней.

На дороге, ведущей от терема, показалась высокая фигура. Петр прильнул к окуляру прицела. Вот он, гнида… Второй прибежит – снимем и его.

Задержать дыхание перед выстрелом на четыре секунды.

– Вы что, в самом деле решили идти с повинной? – спросил Илюшин, когда Сергей ушел.

Красильщиков вздохнул.

– Макар, по-другому не получится.

Ваш друг прав. У меня в пруду лежит тело убитой женщины. Думаете, я смогу спокойно спать, зная об этом?

– Врешь ты все, – подал голос Иван Худяков. – Поди, станину жалеешь! Хорошая станина, резная. Вытащить бы ее и приспособить заново…

– А вот с Бакшаевой так не получится, – не удержался Макар.

– Зря я ее убил, – сказал Худяков. – Надо было дать ей по морде – и снова в бега. Правда, устал я бегать… Два года в Москве бомжевал, считай, и не жил, а гнил… Да и тут…

– Вытащите тело ночью, – проникновенно сказал Илюшин.

– Заранее выкопайте могилу в лесу. Заверните в полиэтилен, отвезите туда на машине и забросайте землей. А потом живите дальше! Хоть отмаливайте грехи, хоть заглаживайте благотворительностью! Зачем вам обязательно нужно пострадать и публично покаяться? Это что, национальная русская черта? Или вам так опостылела Камышовка, что в тюрьме будет лучше? Так и скажите честно; это я пойму. Мне самому тут у вас не особо…

Татьяна положила ладонь ему на рукав, и Макар осекся.

Они смотрели на него, все четверо: Нина Ивановна, Маркелова, ухмыляющийся Иван и Красильщиков с понимающими собачьими глазами, и лица у них были такие, будто они знают что-то, чего не знает он.

– Ничего, ничего… – сказала Худякова, словно успокаивая его. – Дай бог, жизнь будет…

– У кого? – тихо спросил Макар. – Опомнитесь! Не будет у вас никакой жизни! Иван, ты-то хоть не сходи с ума! Вещи собери – и уезжай! Ты же знаешь, никто из нас тебя не выдаст.